Весь двадцатый век проходил под знаком отрицания прошлого. Это было в искусстве, литературе, (частично) науке. Вспомнить Маяковского, или вот Джим Моррисон как-то в интервью сказал, что, дескать, для того, чтобы было развитие, каждое новое поколение должно отрекаться от предыдущего, отказываться от общности с ним. Мы эту кашу заварили (хотя охватила она за век весь активный мир), мы её и расхлебали к концу века. Чтобы прекратить вечный отказ, нужно отказаться от самих принципов, без этого никуда. Если мы будем отождествлять себя с большевиками, мы будем вынуждены продолжать игру в “вечную революцию”, обрекая себя на одичание и полную деградацию. Однако, отречение от этого самого большевизма в широком смысле слова это не наш выбор, а веление времени. Взять вот музыку нынешнюю - сейчас можно играть в любом популярном в прошлом веке стиле и стать популярным. В том же кино актуально не “делать новое”, а “переосмысливать” то, что было. Кончился век отрицания и разрушения, приходит время осмысления. И нам сейчас важно именно верно осмыслить нашу историю, наше место в ней и в современном мире. Критическое же отношение, важное для объективной оценки, требует дистанцирования, отношения к предкам, не как к своим сородичам, а как к фигурантам своего времени и истории. Так что тут полезнее оперировать понятием “они”, а не “мы”.
Весь двадцатый век проходил под знаком отрицания прошлого. Это было в искусстве, литературе, (частично) науке. Вспомнить Маяковского, или вот Джим Моррисон как-то в интервью сказал, что, дескать, для того, чтобы было развитие, каждое новое поколение должно отрекаться от предыдущего, отказываться от общности с ним. Мы эту кашу заварили (хотя охватила она за век весь активный мир), мы её и расхлебали к концу века. Чтобы прекратить вечный отказ, нужно отказаться от самих принципов, без этого никуда. Если мы будем отождествлять себя с большевиками, мы будем вынуждены продолжать игру в “вечную революцию”, обрекая себя на одичание и полную деградацию. Однако, отречение от этого самого большевизма в широком смысле слова это не наш выбор, а веление времени. Взять вот музыку нынешнюю - сейчас можно играть в любом популярном в прошлом веке стиле и стать популярным. В том же кино актуально не “делать новое”, а “переосмысливать” то, что было. Кончился век отрицания и разрушения, приходит время осмысления. И нам сейчас важно именно верно осмыслить нашу историю, наше место в ней и в современном мире. Критическое же отношение, важное для объективной оценки, требует дистанцирования, отношения к предкам, не как к своим сородичам, а как к фигурантам своего времени и истории. Так что тут полезнее оперировать понятием “они”, а не “мы”.
Да ведь это вполне для русских традиционно - стыдиться себя. Особенно для русских интеллигентов, которые и от народа страшно далеки, и предшественников своих не всегда помнят и понимают. Да и откуда взяться преемственности, когда мы то и дело начинаем историю с нуля, как Желтый Император. Чехам тут попроще. И однако ж, это чехи изучают нас, а не наоборот. Значит, что-то в России происходит, и чем-то мы для мира важны. А свои осмыслители найдутся еще. “Мы тоже страстные, просто нам некогда”.
Необходимо зарегистрироваться или авторизоваться, чтобы оставить комментарий.
Весь двадцатый век проходил под знаком отрицания прошлого. Это было в искусстве, литературе, (частично) науке. Вспомнить Маяковского, или вот Джим Моррисон как-то в интервью сказал, что, дескать, для того, чтобы было развитие, каждое новое поколение должно отрекаться от предыдущего, отказываться от общности с ним. Мы эту кашу заварили (хотя охватила она за век весь активный мир), мы её и расхлебали к концу века. Чтобы прекратить вечный отказ, нужно отказаться от самих принципов, без этого никуда. Если мы будем отождествлять себя с большевиками, мы будем вынуждены продолжать игру в “вечную революцию”, обрекая себя на одичание и полную деградацию. Однако, отречение от этого самого большевизма в широком смысле слова это не наш выбор, а веление времени. Взять вот музыку нынешнюю - сейчас можно играть в любом популярном в прошлом веке стиле и стать популярным. В том же кино актуально не “делать новое”, а “переосмысливать” то, что было. Кончился век отрицания и разрушения, приходит время осмысления. И нам сейчас важно именно верно осмыслить нашу историю, наше место в ней и в современном мире. Критическое же отношение, важное для объективной оценки, требует дистанцирования, отношения к предкам, не как к своим сородичам, а как к фигурантам своего времени и истории. Так что тут полезнее оперировать понятием “они”, а не “мы”.
Весь двадцатый век проходил под знаком отрицания прошлого. Это было в искусстве, литературе, (частично) науке. Вспомнить Маяковского, или вот Джим Моррисон как-то в интервью сказал, что, дескать, для того, чтобы было развитие, каждое новое поколение должно отрекаться от предыдущего, отказываться от общности с ним. Мы эту кашу заварили (хотя охватила она за век весь активный мир), мы её и расхлебали к концу века. Чтобы прекратить вечный отказ, нужно отказаться от самих принципов, без этого никуда. Если мы будем отождествлять себя с большевиками, мы будем вынуждены продолжать игру в “вечную революцию”, обрекая себя на одичание и полную деградацию. Однако, отречение от этого самого большевизма в широком смысле слова это не наш выбор, а веление времени. Взять вот музыку нынешнюю - сейчас можно играть в любом популярном в прошлом веке стиле и стать популярным. В том же кино актуально не “делать новое”, а “переосмысливать” то, что было. Кончился век отрицания и разрушения, приходит время осмысления. И нам сейчас важно именно верно осмыслить нашу историю, наше место в ней и в современном мире. Критическое же отношение, важное для объективной оценки, требует дистанцирования, отношения к предкам, не как к своим сородичам, а как к фигурантам своего времени и истории. Так что тут полезнее оперировать понятием “они”, а не “мы”.
Да ведь это вполне для русских традиционно - стыдиться себя. Особенно для русских интеллигентов, которые и от народа страшно далеки, и предшественников своих не всегда помнят и понимают.
Да и откуда взяться преемственности, когда мы то и дело начинаем историю с нуля, как Желтый Император. Чехам тут попроще.
И однако ж, это чехи изучают нас, а не наоборот. Значит, что-то в России происходит, и чем-то мы для мира важны.
А свои осмыслители найдутся еще. “Мы тоже страстные, просто нам некогда”.