И музыка нас не покинет28

• Игорь Манцов

Паренек ни на что не реагирует. В смысле, никакой осведомленности. Молоденькая продавщица в отчаянии протягивает «Полет над гнездом кукушки», но он не знает ни Кизи, ни Формана, ни Николсона, ничего такого. Ее последний, ее отчаянный аргумент: «Ну-у, тут такие, сумасшедшие, и вот эти сумасшедшие пытаются убежать из психбольницы. Немного прикольно…»

Берет паренек или не берет, уже не отслеживаю. Выбирая что-то свое, соображаю: страна действительно на пороге перемен. Или же уже поменялась. Но только сейчас, в последние года полтора. У нас больше нет общеупотребительных социокультурных формул.

Ничего драматического: подумаешь, «Полет над гнездом кукушки», киношка! Однако несколько неожиданно, забавно. В моем поколении и в поколении, следующем за моим, всякий посетитель видеоточки знал, смотрел, некоторые искренне любили. Что у этого современного парня внутри? Что взамен? Когда они станут удивлять нас по-крупному?

Неужели он взаправду знает что-то существенное другое? Жизнь становится интереснее. В народе говорили: «Чужая душа – потемки». Это да. Теперь – да.

То было «закрытое сознание», а теперь будет «закрытая экспозиция». В последние дни нашумела история с российским павильоном в Освенциме. Поляки то ли закрыли, а то ли приостановили; то ли злоумышленно, а то ли по недоразумению; то ли сейчас, а то ли еще два года назад. Шум и ярость! Наши деятели и наши СМИ оскорбились-разбушевались.

С закрытой экспозицией срифмовалась у меня открытая книга, даже две. Взахлеб читаю едва изданные литературные опыты легендарного канадского пианиста Глена Гульда. В первом томе есть пара нелицеприятных статей о советской музыке. В пластиночной аннотации от 1969 года Гульд таки хвалит Скрябина с Прокофьевым, однако попутно наподдает Шостаковичу: «Партитура этого механистического уродства, Седьмой симфонии Шостаковича…»

И дальше: «Что ж, энтузиазм американцев по поводу столь слабых творений этого периода, как Седьмая Шостаковича, ушел с наступлением эры Джозефа Маккарти, и большинство этих пухлых славянских симфонических поэм, в главной партии живописующих героизм фронтовиков, а в побочной отдающих дань уважения доблестной самоотверженности дев, заранее облаченных во вдовий траур, давным-давно исчезло из репертуара».

Жестковато, если не цинично.

Оказывается, если не пересмотр итогов Второй мировой, то их ревизия осуществлялась на Западе не только в идеологических центрах, но и в головах отдельно взятых, вполне себе независимых, вполне безупречных интеллектуалов. Просто советские идеологи принимали удар на себя, просеивали, отбирали. Советской общественности предлагалось лишь политкорректное, только нетравматичное. Видимо, поэтому общественность представляла себе тамошнее открытое общество односторонне. Обижаются, обижаются, обижаются. Привыкли к душевному комфорту. Вместо борьбы.

Вот еще одно свободное высказывание свободного человека, кое-кому придется перетерпеть: «Первый удар по гордости, замыслам и намерениям Шостаковича был нанесен в 1936 году, когда он был обвинен в формализме в связи со своей оперой "Леди Макбет Мценского уезда". Но мне кажется, мы излишне драматизируем последствия этого обвинения. Недавно мне удалось, хоть и не без трудностей, заполучить фотокопию оригинальной, неисправленной партитуры, и, по-моему, те, кто осуждал оперу, были абсолютно правы: я вижу на этом сочинении отпечаток чистейшей воды банальности. Фактом остается то, что кризис в творчестве Шостаковича уже начался к моменту, когда он задумал писать это сочинение».

Сколько раз за последние двадцать лет я встречал гневные отповеди авторам партийной передовицы «Сумбур вместо музыки»? Бессчетное количество гневных филиппик, штук четыреста-пятьсот, и все они по существу -- перевернутая с ног на голову советская идеология. Но, оказывается, возможны идущие вразрез авторитетные частные мнения.

Получается, по-прежнему закрытая страна. Малотиражного Гульда все равно мало кто прочитает. Миллионы интеллигентов так и будут жить в уверенности, что Сталин ломал художников.

Конечно, я не против Шостаковича и не за Сталина. Я даже не за Гульда! Гульд – хулиганистый, а местами еще и русофоб. Неприятно.

Гульд интересно описывает симпатичную ему Седьмую фортепианную сонату Прокофьева. Гульд прибегает к вызывающей образности, интерпретирует отвлеченную музыку во вполне конкретной манере: «Соната, с ее шизофреническими колебаниями настроения и нервной тональной неустойчивостью, -- определенно, военная пьеса. Она полна типично прокофьевской смеси горестно-сладких ламентаций, настойчивой ударности и лиризма, означающего "а вот и мы, весьма приличные и с благоразумной внешней политикой"».

Остроумненько. Но главное -- по-человечески, слишком по-человечески.

Или: «Финал в размере 7/8 – одна из токкат на тему "как только наши ряды начинают колебаться, подходит еще одна колонна наших неуязвимых танков, даже если оказывается, что это "Шерманы", прибывшие в Мурманск по лендлизу на прошлой неделе"».

Первое. Вот вам подлинное издевательство, изысканнейшее упражнение по пересмотру итогов Второй мировой. Вот же с чем нужно бороться, противопоставляя агрессивной западной образности адекватную бронебойную свою!

Второе. Несмотря на весь свой аристократизм и на все свои снобизмы, Гульд настойчиво демократизирует музыку, культивируя антропоморфную речь. Музыка, как орудие борьбы. За нового слушателя, за неофита, но также и за приоритет «ихних» западных ценностей.

Воодушевленный, стал лазить по шкафам-чердакам, отыскивая запиленную виниловую пластинку фирмы «Мелодия», где Седьмую исполняет Святослав Рихтер. Нахожу, читаю на конверте подробнейшую аннотацию глубокоуважаемых музыковедов В. Холоповой и Ю. Холопова, умираю, сдуваюсь.

Видимо, это очень квалифицированный разбор. Видимо. Однако новых слушателей не вербует, а старых не зажигает. Грустный советский псевдоакадемизм. Уместен в учебниках, но неуместен на массовом виниле.

Например: «На концепции Седьмой сонаты лежит печать суровых испытаний военных лет. I часть бурно драматична. На всем ее протяжении господствует беспокойный стихийный натиск главной темы, неуравновешенность, порывистость мелодического рисунка. Порой напряженность эмоционального тонуса достигает степени яркости и мрачного неистовства. В моменты затишья, дважды появляющиеся отдельными островками в этой части, возникает печальная протяжная мелодия…» И так далее, в режиме тавтологии.

Чего, куда, зачем, для кого?!

Типичный пример, убеждающий нас в антидемократическом характере тайного сговора советской власти с советской же интеллигенцией. И той и другой хотелось быть шибко грамотной девчонкой.

«Лирический разлив чувств приводит к большой и длительной кульминации».

«Весь финал идет в непрерывном движении, нет ни одной паузы, остановки, чтобы перевести дыхание. В потоке железного ритма тонут отзвуки темы I части…»  Э-э, лектор, сами слышим, не нуди.

«Таким образом, идея Седьмой сонаты вырисовывается как развитие от тревоги и ужасных потрясений к мощному победному натиску». Ну и чье мнение в отношении, положим, Шостаковича некомпетентный доверчивый Манцов примет за базовое, за руководящее?

Так, кстати, выигрываются сражения. Две пластинки едва ли не одного и того же года. Образность против схоластики. За державу обидно.

Вот тебе, матушка, и Юрьев день, то бишь холодная война.

Последствия? Например, вот, из области оперной культуры. Журнал «Критическая масса» (2006, №3) публикует интереснейший разговор с режиссером Дмитрием Черняковым. Его интервьюирует художественный критик Павел Гершензон, попутно комментирующий недавнюю питерскую премьеру: «…А в Мариинском театре на твоем "Тристане" с тем же Гергиевым я увидел в ложе бенуара добропорядочное семейство: он, она и трое их отпрысков трех, пяти и семи лет. Через пять минут дети захотели писать, через шесть минут на них стали шикать, через семь минут они, хлопнув дверью, покинули зал и направились в буфет за конфетами, мороженым и "Балтикой №3". После антракта зал заметно поредел – и пропади пропадом весь этот Вагнер и все психологические глубины, тонкости и интеллектуализм твоего "Тристана"! Кто все эти люди? Откуда они взялись? Зачем они так жестоко мучают себя и своих детей? Знают ли они, что в опере поют, кто такой Тристан и что "все это" будет тянуться шесть часов подряд? Кто и зачем продал им билеты?»

Рынок-с, господа, рынок-с. Спроектированный в духе совкового аристократизма: масскультура – зло; чем скучнее, прости Господи, дискурс, тем благороднее.

Короче, «лирический разлив чувств приводит к большой и длительной кульминации».

Кроме прочего, Гершензон говорит о том, с какими горящими глазами слушает-смотрит «Тристана» парижская молодежь.

Кажется, в среду канал «Россия» показал любопытную документальную картину о том, как на рубеже 50-60-х Хрущев и его команда обрушились на Православную церковь. Важнейшая, на мой взгляд, коллизия послевоенной эпохи: идея коммунизма против христианства, идея нахрапистой массовидной дури против смиренного, сознающего себя персонализма. Масса социокультурных и политических последствий, отчетливо видно многое сегодняшнее.

В конечном счете картина разочаровывает. Вбрасывается несколько поразительных сюжетов, но ни один из них не отрабатывается должным образом – на человеческом уровне. В лучшем случае цифры, перечислительно-назывная манера.

«В потоке железного ритма тонут отзвуки темы…»

Чего стоит история выпускника Тартуского богословского факультета, профессора Ленинградской духовной академии Осипова, который, будучи любимцем студентов, внезапно объявил себя атеистом и за несколько лет прочитал более тысячи лекций богоборческого содержания! Сообщается, что Осипов был агентом советских спецслужб и просто-напросто выполнил служебное задание. Показывают поразительную кинохронику с его выступлениями-отречениями. Страшновато и мороз по коже.

Развития темы, однако же, не будет. Обрыв. Что было с профессором богословия до, а в особенности, что было с ним после – не сообщается. Между тем это грандиозный, одновременно глубокий и показательный, сюжет. Но человеческая история неинтересна. Самое главное – опускают.

То же самое с историей героически сопротивлявшихся и кое-где устоявших монастырей: авторы фильма подразнили, сообщив время действия и пару цифр, да и побежали дальше.

Думаю, тут не вина конкретных авторов, но общая беда. Нет языковых ресурсов, нет ни доброй смелости, ни хорошей внутренней свободы. Где же плотность бытия, где человеческие подробности, где внимательность?

«Порой напряженность эмоционального тонуса достигает степени яркости и мрачного неистовства» -- что-то подобное.

Поэтика больших чисел. Скороговорки.

Приумножить ВВП, стабфонд и золотой запас.

Интернет – в каждую школу.

Сумбур вместо музыки.

«…Так уж случилось, но я люблю "Тристана". Мне было пятнадцать, когда я услышал его в первый раз и расплакался» (Глен Гульд).

В исторической перспективе культивировать «шизофренические колебания настроения и нервную тональную неустойчивость» продуктивнее, нежели статистические массивы.

• «Главное, что есть в самом характере клезмерской музыки, – это свобода», – полагает Гиора Фейдман
• Евроазиатское аllegro maestoso
• Мелочи совкомпозиторской жизни