Угол зрения3

• Александр Привалов

–Вас очень удивила эта шумиха насчет приказа Минобрнауки за №195?

–Нет. У нас часто бывает шумиха по совершенно ничтожному поводу, так что всегда можно чего-то такого ожидать.

–Но тут, видите, все-таки министерство выступило в своем стиле, потому что из этого приказа ни одна буква не свидетельствует о том, что данные четыре книги являются только частью будущего нормативного списка. Все поняли, что это весь нормативный список и есть.

–Потому что министерство отличается поразительной глухотой. Они не слышат, что они говорят. И не понимают, как это будет воспринято. Вообще говоря, не нужно очень большого воображения для того, чтобы понять, что если объявляется – вот четыре словаря утверждены в качестве пособий по русскому языку как государственному языку Российской Федерации– как это воспримет нормальный человек?

–Правильно и воспримет. Что вот она, вся мудрость веков, в четырех книжках.

–Да, в четырех книжках. Почему эти книжки? Это же полный кошмар– там один словарь орфографический. Он, в общем, не самый большой и, может быть, даже не самый лучший орфографический словарь русского языка. Там есть словарь ударений. Этот тоже не то, чтобы его надо было выбросить на помойку, сойдет и такой. Но почему этот, а не какой-нибудь другой, совершенно непонятно.

–Так нам же объяснили– просто это издательство первое принесло.

–А почему министерство не могло этот самый приказ сформулировать внятным образом: «Мы начинаем процесс утверждения различных пособий»?

–Потому что то, что вы сейчас говорите, это по-русски. А они писали на русском как государственном. Это же разные языки. А дальше керосину подлили наши добрые коллеги, которые почему-то решили, что один из этих четырех словарей впервые в истории человечества одобряет употребление слова «кофе» в среднем роде.

–Да, и я уже много раз это комментировал. Во-первых, этот средний род для «кофе» в качестве варианта внесен лет 26 назад. Так что это не новинка. И, вообще говоря, это более-менее разумное решение, при том что, как я понимаю, приблизительно 95% населения говорит «кофе» в среднем роде. Конечно, учат говорить в мужском роде, и это такое знаковое слово.

–А если оно знаковое, зачем его было подпиливать?

–Потому что все-таки мы, лингвисты, составляя словарь, описываем реальное употребление. Не надо на меня такие страшные глаза делать. Конечно, мы описываем реальное употребление с должным консерватизмом.

–Вот с достаточным ли консерватизмом? Ведь скажите, пожалуйста, от того, что 92,5% людей, находящихся не на верхних слоях образовательной пирамиды, говорят вот так, следует ли, что это вот так является нормой?

–Нет, конечно, не следует. Норма ориентирована на речь 3% образованного населения.

–Извините, пожалуйста, но за мужской род «кофе» больше 3% было. Вот точно больше.

–А вы знаете, есть кое-какие социолингвистические наблюдения про то же «кофе». Конечно, вот эти 3%, когда они за собой наблюдают, говорят «кофе» только в мужском роде. Но когда они расслабляются, то можно услышать: «Ой, я такое слабое кофе не пил никогда».

–Это ужасная гипотеза! Значит, по-вашему, весь наш внешний лоск слетает в минуту расслабления?

–Да.

–Что мы вообще умываемся только тогда, когда следим за собой?

–Для лингвиста это не удивительно. Есть такой замечательный американский социолингвист Вильям Лабов. Он, исследовав какие-то феномены своего английского языка, пришел к выводу, что то, что носитель языка говорит о своей речи, не соответствует тому, как он реально язык употребляет. Это совершенно непререкаемая закономерность.

–Так не следует ли все-таки вам, не скажу – всем лингвистам, лингвисты, наверное, бывают очень разные, а людям, которые занимаются словарями и нормами, не следует ли вам быть еще консервативнее? Ведь эта рыхлая структура склонна к упрощению, ее же надо поддерживать. Разве не так?

–Да, в разумных пределах.

–А где они, разумные пределы?

–Это сложное дело. Конечно, никакого точного алгоритма нахождения разумных пределов у нас нет.

–А как принято это делать? Вот в 1983 году неизвестный ваш коллега, который разрешил «кофе» в среднем роде. Он чем руководствовался?

–Тем, что 95% населения говорит «кофе» в среднем роде, а остальные 5% время от времени «кофе» тоже в среднем роде употребляют.

–Можно аналог? Вот 95%, да больше– 99% москвичей переходят улицу на красный свет и где попало. И даже тот 1%, который помнит, что это нехорошо, время от времени забывается, например поздно вечером, и тоже переходит на красный. Значит ли из этого, что надо убрать светофоры?

–Нет, конечно, но если вы у себя на работе скажете, что теперь к вам в офис пускают людей только в накрахмаленных воротничках – это неплохо. Да, вообще говоря, крахмальные воротнички – очень милое дело. Хорошее дело, но если вы предпишете это, конечно, будут продолжать ходить в ненакрахмаленных воротничках – это ясно. Но они будут ходить и испытывать ужасное чувство, что делают что-то неправильное, нарушающее предписание.

–А почему не рассудить наоборот, что они будут знать, где прекрасное, и мысленно тянуться к нему?

–Можно так. А можно так, как я сказал.

–И вы склонны все-таки к той трактовке?

–Я все-таки склонен. Норма эволюционирует. Мы, конечно, стараемся ее удерживать как можно более консервативным образом. Но она понемножку проседает под напором употребления.

–Совершенно очевидно, что найдутся какие-то соображения в вашей многомудрой профессии, что надо говорить «звОнит». Несомненно, найдутся. Но делать этого нельзя.

–Да, конечно. Норму «звОнят» и не вводят, слава Богу. Я не знаю, что будет через 100 лет. Но почему «кофе» в среднем роде употребляется – совершенно ясно. Потому что это модель: все заимствованные слова, несклоняемые существительные на «э», «о» (шоссе, метро), неодушевленные – среднего рода.

–Если позволите, более широкий вопрос. За 20-30 последних лет русская жизнь изменилась необычайно. Соответственно, происходят изменения в языке. Это неизбежно связано. Как вам кажется, тот темп, с которым сейчас меняется язык (безоценочно – ухудшается или улучшается), выходит за рамки ламинарного процесса? Это уже революция в языке или так всегда бывает?

–Так, вероятно, не всегда бывает. Но так бывает неоднократно в истории русского языка и в истории других языков. В истории русского языка такое было уже несколько раз, и русский язык кое-как с этим справлялся – ничего с ним страшного не сделалось. При Петре I было, пожалуй, что и при Ленине. Революция была, есть хорошие книги про язык революции. Есть такая книга Селищева «Язык революционной эпохи». И он показывает, какоегромадное, страшное количество заимствований и непонятных синтаксических калек, скажем, с немецкого или английского языка в это время появляется. И что комсомольский, партийный, новопартийный народ (часто не очень грамотный) с этими заимствованиями делает чудовищное. Он их употребляет не в том смысле и т. д. Потом началась реакция. Реакция началась в 30-е годы при Сталине, она была связана с возвращением, если угодно, такого имперского стиля. В системе образования, в искусстве и в языке.

–Привели в порядок шумно назаимствованное в революционную эпоху.

–Ведь надо же понимать – речь идет не о том, что вдруг людьми овладевает безумие, и они начинают предпочитать заимствованные слова словам своего родного языка. Это процесс, имеющий вполне ощутимые и важные историко-культурные причины. То, что происходит, скажем, после революции, связано с дискредитацией прежнего официального языка, прежнего образования. И новой ориентации, интернационализма, мировой революции и т. д. Те, кто умеет говорить на этом новом воляпюке, получают некоторые преимущества. И при помощи этого делают, если угодно, карьеру.Это способствует тому, что они продвигаются вверх по социальной лестнице.

–И таким образом вызывают желание и умение себе подражать.

–В перестройку и в начале 90-х годов происходило более или менее то же самое. Конечно, с другими составляющими, но было важно дискредитировать старый официальный язык эпохи застоя, когда люди читали по бумажке что-то такое длинное, невнятное, совершенно явно противопоставленное навыкам нормальной человеческой речи. И поэтому ведущие, скажем, на телевидении, – а это очень важная в лингвистическом отношении персона –стали говорить таким языком...Я сейчас скажу – это нуждается в уточнениях, которые я делать не буду,– они стали говорить языком улицы, потому что это был непосредственный разговор между человеком на экране и его аудиторией.

–Да, несколько утрировалось отсутствие бумажек.

–Все это утрировалось – разговорность этой речи. И, пожалуйста, заимствования, которые тоже обозначали новую ориентацию на Запад, на новые культурные ценности и т. д. По-моему, совершенно очевидно, что, по крайней мере, с начала 2000 годов, со сменой каких-то политических парадигм, с приходом господина Путина к власти, мы опять наблюдаем некоторый период реставрации. Этот революционный пыл ушел, и теперь мы двигаемся, если угодно, к новому.

–К новому– чему?

–Я это называю «имперская благопристойность».

–Хорошо, давайте чуть отойдем от политических терминов и спросим себя вот о чем. Значит, самые знаменитые титулы нашего с вами родного языка были даны в XIX веке – «великий и могучий», «правдивый и свободный». Эти титулы после встряски начала XX века, после встряски конца XX века по-прежнему при нас?

–Думаю, да. Я ведь историк языка, много и усердно XVIII веком занимался. Если посмотреть тексты петровской эпохи– они чудовищны. И в плане употребления страшного количества неосвоенных заимствований, и по синтаксису своему.

–Очень часто – по содержанию.

–Ну, содержание –уж какое есть. А через 100 лет после этого появился Пушкин. Так что ничего, как-то русский язык это пережил, ничего катастрофического не произошло.

–А вот эти две ломки, предыдущая и нынешняя?

–Предыдущая прошла– русский язык как-то с этим справился. Чудесная литература появлялась и в 60-х, и в 70-х годах– появился «Один день Ивана Денисовича» Солженицына.

–Сознательно архаический по языку.

–Не хотите сознательно архаического – рассказы Шаламова, по-моему, образцовые.

–Да, вполне современные.

–Это замечательный язык.Поэзия Бродского, наконец.

–Не возражу. А с этой последней встряской справимся?

–Конечно, справимся.

–А почему вы так уверены? Существует достаточно широко распространенное мнение, которое мне представляется небезосновательным, что идет сильная деградация системы образования. А одновременно и существенные сдвиги в языке, и существенные, вежливо говоря, ухудшения в системе образования – это не много ли?

–Надеюсь, что нет. Вы совершенно правы. Вот мы с вами начали разговор с этих глупых министерских игр. Я упомяну еще закон о русском языке как государственном языке РФ, который, на мой взгляд, тоже совершенно дурацкий: он пытается регулировать то, чего регулировать он не может, и поэтому это совершенно пустые слова, которые на самом деле только мешают и приводят к таким казусам, какие мы имеем сегодня. А вот о чем нужно заботиться, и пускай господа депутаты об этом заботятся, – это об улучшении филологического образования в школах.

–Виктор Маркович, простите, но идет прямо обратный процесс.

–Будут хорошие учителя, будет какое-то маленькое количество хороших школ. Вы знаете, Пушкин кончил лицей…

–Который был всего один.

–Всего один. Так что нам не нужно такое массовое производство.

–Получается, что всего 3% должны говорить по-человечески, и на них, может быть, хватит хороших школ, а все остальные со временем подтянутся. Так?

–Я не уверен, что все остальные со временем подтянутся. Но все остальные будут пользоваться тем, что произвели эти 3%, и это будет улучшать их языковой и культурный уровень.

–И в завершение нашей замечательно короткой, для такой темы недопустимо короткой беседы, если позволите, совсем философский вопрос. А кто, кроме лингвистов-словарников, должен заботиться о сохранении традиции? Кто должен сохранять необходимую меру разумного консерватизма в культурной сфере, в словесной сфере, в словарной сфере, в языковой? Кто еще?

–Я бы сказал, что это должно делать общество.

–Общество – значит, никто.

–Это должна делать элита, я не побоюсь этого сказать. Общество должно понимать, что если ты хочешь сделать большую карьеру, ты должен как следует владеть своим родным языком.

–Это хорошая цель. Но что делать с телевизором, показывающим весьма продвинутых в карьерном отношении людей, которые едва два слова связывают? Каким образом можно подвигнуть нашу достаточно аморфную, ленивую элиту к выполнению еще и этой функции?

–Это должно происходить некоторым натуральным образом. Я думаю, что как-то медленно, но это происходит. Вы посмотрите на Францию – во Франции можно сделать кое-какую финансовую карьеру, оставаясь таким вот полубандитом, но сделать карьеру государственную, не умея как следует писать и говорить по-французски, невозможно. Этому учат в лицее.

–Потому что там консервативнейшая французская академия.

–То же самое в Англии.

–Насчет Англии я не знаю.Я имел удовольствие беседовать с господином Соросом, который достаточно далеко продвинулся в карьере, он говорит по-английски, честное слово, хуже меня. И ничего, ему это не мешает.

–Если ты можешь сделать такое количество денег, то все остальное, конечно, отменяется. Но все-таки это редкие исключения.

–Что ж, будем надеяться, что наша элита со временем начнет правильно говорить по-русски, со временем за ней понемножку начнут тянуться другие – и русский язык уцелеет.

• Какие общественно-политические позиции озвучивают сегодня наши деятели культуры
• Живая мысль
• В России и Белоруссии начали рисовать комиксы на остросоциальные темы