Объединение конфликтующих элит7

• Виктор Дятликович

– Олег Викторович, как бы вы оценили прошедший год, насколько он оказался сложным?

– Мне кажется, что самым главным итогом года являются несбывшиеся пессимистические ожидания. Всем казалось, что кризис будет гораздо более серьезным или, по крайней мере, сильнее ударит и по реальному сектору и по банковскому. Хрестоматийный пример – накануне местных выборов 11 октября оппозиция исходила из того, что голосование будет протестным, что люди обязательно отреагируют на кризис, что уровень поддержки партии власти упадет. А случилось иначе.

– Оппозиция объясняет свой проигрыш на осенних выборах совсем другими причинами – а именно, нарушениями и фальсификациями. И действительно, сообщений о нарушениях на последних местных выборах было как никогда много…

– Да, мы имели гораздо более острую реакцию на результаты выборов, чем это было раньше. И эта реакция обусловлена двумя обстоятельствами. Первое – несбывшимися ожиданиями. Я бы здесь процитировал Владимира Жириновского, который на одной из пресс-конференций сказал: «Ну, 50% у них есть. Но не больше». Но если оппозиция говорит, что у их противника есть 50%, то это заведомое признание поражения, вопрос лишь – с каким счетом. Оппозицию не устроил счет. Они не думали, что он будет таким позорным. Это и стало причиной столь громкой реакции. Второе обстоятельство касается собственно избирательного процесса – да, надо признать, что здесь есть некий элемент накопления реальных дефектов. Скажем, слишком высокий избирательный барьер. Партия набирает 6,9%, как ЛДПР в Калуге, и сразу возникает конфликт. Если бы барьер был 5% или если бы они добрали эти 0,1%, понятно, что партия имела бы свои мандаты и совершенно спокойно работала бы в законодательном собрании.

– То есть увеличение барьера до 7% было ошибкой?

– Идея барьера в 7% появилась, когда в рамках строительства партийной системы стояла задача создания долгоиграющих федеральных массовых политических партий. И все исходили из того, что четыре партии – «Единая Россия», коммунисты, ЛДПР и растущая тогда «Справедливая Россия» – спокойно преодолевают этот барьер практически в любых регионах. В этом смысле это должно было стать преградой не для них, а для других партий – для тех, кто по большому счету еще не является игроком на политическом поле.

– Вас не смущает такое тотальное превосходство «Единой России», которое было продемонстрировано в том числе и октябрьскими местными выборами? Ведь очевидно, что оно имеет и свои минусы. Вы их понимаете?

– Безусловно. Главный минус состоит в том, что существует уверенность, что победа всегда будет за тобой. Некая политическая сытость, самоуспокоенность, она, безусловно, хочешь или не хочешь, появляется. Второе тяжелое следствие этого результата – а как его удерживать? На последних региональных выборах мы получили по 55-58% в среднем. Скоро мартовские выборы. Мы получим на 2% меньше, допустим. Что скажут об этом газеты? Скажут – «Единая Россия» ухудшила свой результат. Хотя о любом результате, который выше 50%, говорить, что он плохой или хуже, чем был, – это абсурд, на мой взгляд.

Но, с другой стороны, я не вижу в доминировании «Единой России» уж очень большой проблемы для нашей политической системы. Когда наши критики хватаются за голову, видя наши результаты на выборах, я часто спрашиваю: вы хорошо знаете новейшую политическую историю России? Начиная с 1993 года партия власти четыре раза проигрывала выборы в парламент. Ведь даже в 2003 году, когда «Единая Россия» получила 37% голосов, формально это была не победа – в сумме по спискам оппозиционные партии набрали больше. В парламенте мы тогда получили большинство только потому, что победили в 80% одномандатных округов.

И только в 2007 году впервые партия власти набрала большинство. Впервые сложилась ситуация, когда партия власти начала действительно доминировать на федеральном и региональном уровне.

– Сейчас много разговоров о модернизации страны. Но большинство исторических примеров говорит о том, что в нашей стране модернизация если и была успешной, то это была насильственная модернизация. А может ли иметь успех ненасильственная модернизация?

– Действительно, модернизация, проведенная, например, Сталиным, была основана на тотальном политическом насилии, и для нас это абсолютно неприемлемо. Другое дело, что в нашей стране, где демократические процедуры, политическая система находятся в стадии становления, модернизация возможна только тогда, когда у власти есть эффективный инструмент ее проведения. Почему невозможно было провести модернизацию при Ельцине и даже на первых этапах президентства Путина? Отсутствовал инструмент – не было парламентского большинства, не было партии, на которую можно было опереться. И первые два года Путина – это время вечного маневрирования, в том числе в парламенте. Ведь когда появилось первое устойчивое большинство в 240 голосов и возможность исполнительной власти найти собеседника в парламенте? Только в 2001 году, когда четыре фракции Госдумы создали координационный совет. До этого власть не понимала, с кем говорит. До этого она договаривалась с одной из фракций о проведении закона, и тут же это решение торпедировалось другой силой, с которой не договорились. Ни у кого не было большинства в 226 голосов. В итоге ни бюджет принять, ни закон в нужном виде. Как проводить политику? Именно поэтому Путин инициировал создание «Единой России», объединение конфликтующих элит.

– Пессимистом по отношению к планам модернизации быть легко. А что заставляет вас лично быть оптимистом?

– Оптимизм основан на трех аргументах. Первое – это на колоссальном потенциале нашей страны. Причем я говорю прежде всего не о сырьевых возможностях, а об интеллектуальном потенциале. И надо этот потенциал поставить себе на службу. К сожалению, пока он в значительной степени работает на другие экономики. Второй аргумент – сложилась политическая конструкция, которая позволяет практически любое решение принять и довести его до конца. При том же Сталине это тоже было. Он снимал трубку и говорил: построить канал Волга–Дон. В тюрьму сажали лишние 100 тыс. заключенных, выдавали лопаты, и они рыли этот канал, и проблема решалась. У нас, конечно, кардинально иная ситуация. Но управляемость процессом существует, как никогда в истории России. И третий аргумент – психологическая готовность к тому, чтобы вернуться на лидирующие позиции. Это некая реакция на сопли 90-х, когда мы сами поверили в то, что мы убогие, беспомощные и без помощи иностранного дяди не справимся с собственной страной. Психологическая готовность – это доминирующие настроения даже не просто в политических элитах, а в обществе.

– Вы заговорили о ресурсах, но достаточно ли их? Вот, например, один аспект – огромные социальные расходы. Владимир Путин недавно сказал, что в бюджете на 2010 год их – 76%. Мы резко увеличиваем пенсии, фонд заработной платы бюджетникам, чтобы заткнуть дыру в Пенсионном фонде, реформируем единый социальный налог, увеличивая налоговое бремя. По сути, мы отдаем на сиюминутную социальную поддержку деньги, которые нужны именно для модернизации, нужны реальному сектору экономики для модернизационного рывка, для того, чтобы создавались и новые рабочие места в том числе…

– Это реальное противоречие, которое мы не можем преодолеть чисто формальными инструментами. Нам что, отказаться от повышения пенсий, зарплат бюджетникам? Опять же возвращаюсь к нашей и не только нашей истории: когда любое крупное движение страны в экономическом развитии, в изменении типа производства сопровождалось колоссальными потрясениями для населения в целом и для его неимущих слоев особенно. И никто этого особенно не боялся, не скрывал. Для меня марксизм и вообще все, на чем строится отрицание капитализма, заключалось в замечательной работе Энгельса «Положение рабочего класса в Англии», где он описывает чудовищное положение людей. И он, конечно, задается вопросом: а могут люди так жить? Не могут, отвечает он, они обязательно начнут бузить, сопротивляться, и обязательно это кончится крахом для этой системы. Я думаю, сегодняшним политическим лидерам стоило бы поставить у себя в кабинете рядом несколько бюстиков Маркса, Энгельса, Ленина, может, Сталина и Мао Цзэдуна – чтобы смотреть на них и говорить: Боже мой, хорошо, что эти люди научили нас как не надо делать, и мы стали поступать по-другому. Потому что все модернизации прежних времен основывались на насилии и лишениях. Мы не можем себе этого позволить. Мы просто обязаны этим людям дать возможность нормально жить. Мы не можем еще раз позволить, чтобы реальные модернизационные планы имели последствием то, что фактически люди как были нищими, так и остались бы таковыми. И, кроме того, это предвыборное обещание. В 2003 году мы сказали: средняя пенсия в России до 2010 года станет выше прожиточного минимума. А как сейчас отказаться от этого обещания? Мы же его публично дали. Это Путин говорил, Грызлов говорил, я в своем избирательном округе говорил. Я что, сейчас заберу это обещание назад со словами: «А сейчас, ребята, будет модернизация. А она не предполагает, чтобы вы жили нормально». Так, что ли?

– Но какие тогда источники для проведения модернизации?

– Мне кажется, у нас достаточно ресурсов даже при таких колоссальных расходах. Давайте сделаем так: отсечем этот вопрос как необсуждаемый. Мы как политики по-другому не можем. Мы эти социальные обязательства будем осуществлять, а уже в рамках тех ресурсов, которые остаются после их выполнения, и будем принимать все остальные решения. У нас есть очень четко описанное и понятное количество ресурсов, наличие политического инструмента, посредством которого можно провести фактически любое решение управленческое и законодательное, у нас есть устойчивая вертикаль власти, законодательная база, которой не было раньше, в общем и целом неплохая экономическая конъюнктура. Да, мы сделали полшага назад. Но полшага, не более. Мы действительно имеем неплохую стартовую площадку. Бюджет 2010 года, который мы называем самым жестким за последнее время, по всем показателям превосходит бюджет 2008 сытейшего года! Мы провалились с 2009 годом, но по сравнению с 2008-м у нас рост.

– Только вот бюджет дефицитный.

– Конечно. Но это ведь не навсегда.

• Прибыль казанских вертолетостроителей за год выросла почти в четыре раза
• Один из крупнейших в России производителей и переработчиков мяса — группа «Черкизово» закончила кризисный 2009 год с рекордной прибылью
• Торговая сеть «Магнит» отчиталась о работе в 2009 году. Экспансия в регионы и открытие там «магазинов у дома» принесли ритейлеру рекордную по кризисным меркам прибыль