Мартовские мысли о давней смерти86

• Елена Чудинова

Не знаю я в Истории более оболганного человека, чем тот, чья жизнь оборвалась в начале такого далекого от нас марта. В действительности был это не март, а, конечно, февраль, но как раз в эти дни в покоях его было темнее от скорби, чем от спущенных штор. Шел 1855 год. Ну и кому, если честно, при упоминании этого года сразу пришло в голову его имя?

Однажды его маленький сын играл на полу в солдатики со своим другом. А в комнату неожиданно вошел он – высоченный (2 аршина 12 вершков росту), синеглазый, златокудрый красавец. И тут же сказал Саше и Алеше (так звали мальчиков), что флеши их попадут эдак под собственную артиллерию, что кавалерию надлежит выстроить иначе… Опустившись на пол, он несколько минут весело играл с детьми. Случай этот на всю жизнь запомнился Алеше. Графу Алексею Константиновичу Толстому, великому русскому писателю.

Почему-то мне всегда кажется, что та игра в солдатики, числа которой, Алеша, конечно, не запомнил, случилась в тот самый день, когда он сам, как простой офицер, возглавил верных преображенцев, отправляясь на Сенатскую площадь. Это мог быть иной, много более спокойный и счастливый день, но ведь так понятно желание успокоить детей, пусть и потратив на это капельку времени, лишь бы отвлечь их внимание от тревоги взрослых, внушить им уверенность, что все будет хорошо. Ведь список из нескольких десятков «подлежащих истреблению» имен уже давно был написан. Саша, Александр Освободитель, конечно, стоял в нем в первых строках. Алеши Толстого, официального товарища детских игр маленького Наследника, в этом списке не было. Но ведь при захвате дворца Якубовичем, если бы находившихся в нем «перебили, как это обыкновенно в таких случаях бывает» (слова Батенкова), никто бы особо сверяться со списками не стал. В каких случаях «обыкновенно перебивают» всех попавших под руку? Да в революционных. Французская революция с мерзостью ее террора еще была на памяти живых современников. Декабристы превосходно знали, какой ящик Пандоры они пытаются открыть.

В последнюю минуту Якубович струсил. Но штурм дворца был необходим. Благодаря «Звездам пленительного счастья» и прочей киношной пропаганде мы привыкли думать, будто они там просто горделиво стояли на морозе «миролюбивым каре», как сказано в одном советском романе. На самом деле они ждали захвата заложников: женщины и детей. И новая попытка была предпринята. Панов повел лейб-гренадер, примерно тысячу человек, по Мильонной, к главному входу в Зимний дворец. Они прорвались во двор. (Трудно винить ведомых Пановым солдат, ведь им лгали, подло лгали, что-де «законный Государь Константин Павлович закован в цепи в Варшаве»…) Но во дворе уже ждали саперы – тоже около тысячи числом, но исполненные решимости стоять до конца за своего шефа, за него… Солдат обманутых встретили солдаты, обмануть которых не удалось.

Быть может, Саша потому и не запомнил игры в солдатики, что в его памяти запечатлелось другое: отец поднимает его на руки и куда-то несет, их окружают веселые солдатские лица. «Солдаты, вы спасли его для меня и для Отечества!» На глазах отца – слезы. Он высоко поднимает ребенка, чтоб видели все. (Смысл слов был такой, а в точности их не сохранили ни память маленького мальчика, ни История.)

В тот морозный день он шел к власти по неподвластному морозу топкому болоту предательства. Положиться наверное можно было лишь на считанных офицеров и сановников. Даже Сперанский попал под подозрение – не без серьезных оснований. Даже Милорадович, кровью искупивший свою ошибку, сыграл на руку заговорщикам, слишком долго отстаивая интересы Цесаревича Константина. (Поняв, что «интересы Константина» лишь прикрытие революции, боевой генерал ужаснулся.)

«Если я хоть день пробуду Императором, я покажу, что был этого достоин». Он показывал это тридцать лет.

Он предал смертной казни аж пять взрослых мужчин, устроивших кровавый мятеж. В случае своего прихода к власти эти пятеро почитали вполне допустимым уничтожить 37, кажется, человек, среди которых были женщины и дети. Не повинные ни в чем.

А скольким мятежникам, безусловно казненным бы тогда в любой европейской стране, он даровал жизнь?

Император сделал все, чтобы почти на сто лет отодвинуть кровавый кошмар революционного террора, поругание храмов, утопические эксперименты над народом. Он подготовил освобождение крестьянства (развязать этот труднейший из узлов, на какие был горазд Петр Великий, было куда как непросто), которое смог завершить только его сын.

Ему часто ставят в вину Крымскую кампанию. Но возможна ли победа, когда война идет по принципу «все на одного»? Как справедливо пишет граф А. Коновницын, «против России воевали Англия, Франция, Турция и Сардиния, а Австрия, Пруссия и Швеция держали свои армии на русской границе и ей угрожали. Мы одновременно сражались на Кавказе, на Дунае, в Крыму, на Белом море и в Сибири – Петропавловске. И держали в готовности большие армии на прусско-австрийской границе и в Прибалтике». Это было предательство Европой Священного Союза, в особенности если учесть альянс англичан с турками. Это было личное предательство со стороны Франца Иосифа.

Победа хотя бы в том, что Россия устояла.

Он начинал свое правление с предательства изнутри, он завершил его столкновением с предательством внешним. Он достойно и смиренно нес свой тяжелый крест.

А теперь два слова о его врагах. Когда весть о его кончине дошла до Лондона, где издавал свой «Колокол» Герцен (кстати, в народе выражение «лить колокол» означает «лгать»), к тому съехались все местные поляки. Заказали много шампанского, очередную бутылку откупоривали с прибытием каждого нового гостя. В доме после всех этих возлияний уже не сиделось: пошли бродить по улицам, раздавая деньги уличным мальчишкам, чтоб те орали погромче «Ура!! Никлас мертв!» Право же, эту пьяную картину стоит представить всякому, в ком живо нравственное чувство. Представить в лицах и красках. А заодно подумать над тем, с какой трезвой радости Александра Герцена так привечал тогдашний враг России Лондон?

• О доплате за приватизацию
• Редакционная статья
• Численность населения России увеличилась впервые за последние двадцать лет