Ученый кейтеринг

• Александр Привалов

– Последнее время, что ни включишь, даже если утюг, оттуда непременно услышишь какие-нибудь речи о наукоемкой экономике, инновационной экономике, модернизации. Мы тоже не хотим отставать, сегодня мы тоже будем говорить на эти темы, но мы будем говорить со специалистом. У нас в гостях генеральный директор ОАО «Российская венчурная компания» Игорь Агамирзян. Здравствуйте, Игорь Рубенович.

– Добрый день.

– Видел отчеты недавней вашей пресс-конференции, где вы рассказали публике, что открыли два новых юрлица, которые будут заниматься двумя аспектами венчурного бизнеса, а кроме того, зачем-то вложили деньги в какую-то американскую компанию. Объясните мне, недоумку, вам доверили казенные деньги, чтобы вы развивали здесь наукоемкие дела, а вы в американцев вложили. Зачем?

– Это все на самом деле не так просто. Для того чтобы развивать наукоемкие технологии, технологический, инновационный бизнес, предпринимательство здесь, необходимо в очень значительной мере интегрироваться в глобальную цепочку добавленной стоимости и интегрироваться в глобальную существующую экосистему инновационно-технологического предпринимательства. К сожалению, венчурные инвестиции, за развитие которых, так уж получилось, я отвечаю у нас в стране, они сами по себе в безвоздушном пространстве не существуют.

– Как почти все.

– Как почти все. Как для того, чтобы могла эффективно развиваться наукоемкая экономика, экономика знаний, необходимо, чтобы существовали все элементы экосистемы. Ключевым элементом, например, является предприниматель. Технологический предприниматель. Технологическое предпринимательство – это то, что у нас в стране, к сожалению, не очень развито. Говорить о том, что выжженная земля, мертвое поле, как иногда об этом принято говорить, тоже нельзя. Это неправильно.

– У нас были великие технологические предприниматели: Лаврентий Павлович Берия, Курчатов. Серьезные были люди. Просто это было давно.

– Это было давно, но, тем не менее, некоторая преемственность сохранялась. Если вспомнить фамилию Касперского, например.

– А каким образом Касперский последователь Берии или Курчатова, я не очень понимаю?

– Я в данном случае не имел в виду непосредственно последователей Берии или Курчатова.

– Понял, я просто некоторые точки в виду.

– Как известно, в советские годы он работал в соответствующих закрытых структурах. Но, кроме того, были другие компании, вышедшие на глобальные рынки из совершенно классических стартапов. Гаражный старт – вот та же самая ABBYY, например. Группа ребят, тогда еще выпускников, собственно, физтеха во главе с настоящим предпринимателем, со всеми способностями, талантом и при этом пониманием и знанием глобальной экономики рынков и так далее собралась и сделала замечательный продукт, на основе которого вырастила прекрасную компанию, которая сегодня в некоторых сегментах рынка является мировым лидером. Были такие прецеденты. И они сохраняются.

– Ну и хорошо. При чем тут все-таки доля в американской компании?

– Сейчас объясню. К сожалению, для того чтобы работала полностью эта система, необходимо достижение некоторых критических масс. Критическая масса людей, компетентных в том, как строятся технологические бизнесы, критическая масса, если угодно, экспертов в технологическом бизнес-предпринимательстве. Не в самих технологиях, а в том, как из технологии делать бизнес. Критическая масса доступа к источникам финансирования. Деньги являются условием абсолютно недостаточным для того, чтобы инновационно-технологическое предпринимательство развивалось.

– Но абсолютно необходимым.

– Но они являются необходимым условием. У нас на самом деле сегодня это условие, необходимое в какой-то мере, больше выполняется, чем те достаточные условия, которые должны сопутствовать этому. И почти все крутится вокруг людей, практик, опыта, экспертизы и так далее. Поэтому конкретный проект, о котором вы спрашиваете, для нас является, кроме того, что это очень успешная, интересная, перспективная технологическая компания, с хорошими гарантиями, то есть это низкорисковая инвестиция, она не очень значительна по размеру, и мы там меняем все.

– Ну да, там 10 млн долларов, насколько я помню.

– 10 млн долларов в компании, поднимающей несколько сот миллионов долларов. Это не очень большая доля. Мы, если я правильно помню, седьмой по величине инвестор. Крупнейший инвестор там больше 50 млн долларов вкладывал в компанию. Но это еще и приобретение замечательного опыта и практики работы по международным стандартам в международной среде с ведущими венчурными фондами и крупнейшими технологическими компаниями этого мира. В синдикате, что, вообще говоря, является общепринятой мировой практикой для компании такой стадии развития. Как правило, в любую технологическую компанию инвесторов на этой стадии уже десятки.

– Все это замечательно, я не понимаю вот чего. Вы это называете элегантным выражением «экосистема». В этой экосистеме, как и вон в той экосистеме, которая природная, все же друг друга жрут. Она остроконкурентная. Что за счастье держать палец в чужом пироге? Каким образом это вам поможет в обретении конкурентной силы здесь?

– Если мы не будем интегрироваться в глобальные цепочки, если мы не будем учиться работать на глобальных рынках по международным стандартам, то, извините, суверенной технологической системы у нас в стране построить не удастся.

– Да это понятно. Это понятно, что отдельно ничего не получается. Суверенного закона Ньютона не бывает. Тем не менее, хотелось бы понять вот что. Я видел ваши интервью, вы говорите совершенно очевидную вещь, что, в отличие от, там, нефтяной скважины, в отличие от рудного месторождения, тут, в высокотехнологическом бизнесе, в интеллектуальном бизнесе, ничего к земле не привязывают.

– Да.

– Поэтому, если мы хотим, чтобы в России были свои высокотехнологичные бизнесы, мы должны создать им такую юридическую среду, которая будет, по меньшей мере, конкурентоспособна…

– Не просто юридическую, институциональную в более широком смысле, включая, так сказать, и практики различные. Вне всякого сомнения. Я даже использую иногда сравнение, что интеллектуальный бизнес, основывающийся на интеллектуальной собственности, обладает сверхтекучестью, как гелий. Он всегда перетекает в потенциальную яму, в которой ему лучше всего. Где лучше всего делать бизнес. И реально…

– Скажите, пожалуйста…

– …создание реально конкурентной среды у нас это значит изменение направления потока. Сегодня у нас утекают уже не только мозги, не только конкретные люди, не только идеи, что уже давно происходит, утекают уже бизнесы, потому что те компании, которые хотят работать на глобальном рынке, в глобальной среде и хотят и могут там зарабатывать деньги, реально, даже имея корни из России, продолжая заниматься разработкой в России, вообще говоря, платя даже налоги в России по части своего бизнеса, реально вынуждены регистрироваться в других юрисдикциях, чтобы быть способными работать на международных рынках.

– В чем вы видите первоочередные, остронеобходимые шаги по вот этой самой подготовке институциональной среды для интеллектуального бизнеса? Что более всего торчком стоит, что более всего мешает?

– Снятие барьеров самых разных.

– Это очень общо, если можно, чуть-чуть поконкретней.

– Если более конкретно, пожалуйста. Вот совсем недавно мы с Pricewaterhouse и «Роснано» совместно проводили исследования, на питерском экономическом форуме как раз докладывали его результаты, по инновациям в крупном российском бизнесе. И знаете, какой из барьеров вылез там как номер один среди всех называемых людьми в это реально вовлеченными? Таможня. Таможенные барьеры.

– Поразительно. Но это как-то странно.

– Могу объяснить почему. Предположим, растаможка одной единицы продукции стоит N единиц ресурса. Если вы хотите какую-то наукоемкую продукцию делать в России, вы всегда будете вынуждены встраиваться в глобальные цепочки и добавленные стоимости.

– Ну, что вы всегда будете иметь дело с таможней, я понимаю…

– Вы всегда будете иметь дело с таможней.

– …но, что именно таможня хуже всего, мне как-то даже трудно поверить.

– Но вот, тем не менее, это результат исследования, сделанного по репрезентативной выборке.

– Тут, по крайней мере, понятно, что делать.

– И возникает совершенно идиотская ситуация. Наша практика это ведь не юридическая среда, институциональная среда в более широком смысле. Практика приводит к тому, что если вы за N единиц ресурса можете провести таможенную операцию, скажем, с неким готовым изделием, а это изделие состоит из ста компонентов, из которых только одно новое инновационное вы делаете сами, а остальные закупаете у других производителей, то для того, чтобы сделать изделие свое, вам придется потратить сто N единиц ресурса. Наша система стимулирует…

– Это абсолютно неприемлемо.

– …стимулирует импорт готовых решений.

– А в таком случае я не очень понимаю, почему вы взялись за то, за что вы взялись. Если даже таможня, одна только таможня, ставит такую фактически непреодолимую преграду, так на что вы надеетесь?

– Я лично?

– Вы лично.

– Или российское государство, которое запускает такую программу?

– Случись так, что российское государство окажется напротив меня, я его спрошу. Вы взялись за это дело. На что вы надеетесь?

– Я лично взялся за это дело, потому что я принципиальный идеалист.

– Что вы рассчитываете сделать конкретно?

– В долгосрочной перспективе, я думаю, что метрикой, совершенно неформально, это невозможно в KPI описать, но метрикой успешности моей деятельности в этой роли я для себя ставлю, что к моменту, когда я выйду на пенсию, будет в России хотя бы одна транснациональная корпорация родом из России. В мире.

– Но, видите ли, какое дело, для того чтобы возникла хотя бы одна, а, стало быть, теоретически могла возникнуть вторая, насколько я успел вас понять, нужно столько всего наворотить.

– Нужно очень много наворотить.

– Кто у вас союзники?

– У меня союзники – это государство, потому что на самом деле все, что мы делаем сейчас…

– Так таможня это кто?

– Извините, давайте здесь разделим. Экономический блок правительства, скажем так.

– А таможня кому подчиняется?

– То, что мы делаем, полностью поддерживается нашим советом директоров, который возглавляется министром экономики. Поддерживается, и это очень хорошо видно сейчас. На уровне деятельности президентской комиссии модернизации… по модернизации российской экономики. На политическом уровне. Другое дело, что некоторые практические действия для устранения вот этих барьеров, они не слишком просты в реализации, чтобы это можно было в один день сделать.

– Это точно. Даже в один месяц.

– И в один месяц, и в один год.

– Игорь Рубенович, вот вы презентовали специальное юрлицо. У вас дочернее, я не очень понял, кажется, дочернее, которое будет заниматься именно проектами по инфраструктуре такого бизнеса, который вам представляется нужным развивать в России. Что они будут делать конкретно?

– Под инфраструктурой в данном случае имеется в виду, так сказать, «мягкая» инфраструктура рынка. Те услуги, которые должны быть доступны инновационно-технологическим компаниям для того, чтобы они могли эффективно работать.

– Одну вещь я понял. Насколько я понял по материалам той же самой пресс-конференции, вы просто собираетесь каким-то образом устроить так, что будут некие сайты в интернете, где будут размещены стандартные наборы документов, необходимые фирмам, которые хотят заниматься высокотехнологичным бизнесом.

– Ну, это один конкретный пример такого сервиса.

– Вот, хотя бы еще один, чтобы был понятен спектр того, чем надо заниматься.

– Пожалуйста. Можно опять-таки сослаться на классический опыт. Вот все говорят о Кремниевой долине, о высокотехнологичном бизнесе…

– Ой, вы правы, все говорят.

– Все говорят. А при этом никто как-то не задумывается о том, что реально технологических бизнесов в самой Кремниевой долине, если взять количество зарегистрированных и работающих там юридических лиц, составляет в лучшем случае 20-25%. А все остальное – это те, кто поддерживает эти бизнесы с точки зрения инфраструктуры.

– Остальные крышуют…

– Нет, они их кормят, извините, уборку в офисах делают.

– Ну, понимаю, кейтеринг, клининг, это я все понимаю. Но вы же не этим будете заниматься?

– Конечно не этим, а более высокоуровневыми сервисами, которые тоже необходимы. Оказывают юридические услуги. Оказывают услуги по защите и регистрации интеллектуальной собственности. А у нас в стране на самом деле эти услуги почти никто не оказывает, либо если они оказываются, то они запредельно дороги, потому что наши юристы привыкли работать на корпоративный рынок и им возиться со стартапами, которые в любом случае, даже получив венчурную инвестицию, богатыми не являются…

– И не должны быть богатыми.

– …и не должны быть богатыми, да, эти цены запредельны. Не говоря уже о том, что просто людей, способных правильно зарегистрировать права интеллектуальной собственности так, чтобы потом не было проблем при выходе на глобальные рынки, например, их просто мало. И их количество не увеличивается, потому что здесь такой замкнутый круг – нет вроде бы спроса, а спроса-то нет, потому что на самом деле предложение не существует.

– Это просто совсем мрак. Мы привыкли, когда нет чего-то одного. Когда нет ни спроса, ни предложения, просто ужас какой-то.

– Поэтому здесь на самом деле некий принципиальный вопрос об этом, мы это обсуждали в том числе и на совете директоров с министром экономического развития. Вот что реально нужно стимулировать? Стимулировать спрос, как это классически делается в антикризисных программах, или стимулировать предложение, помогая возникать компаниям, оказывающим услуги, которые в данный момент, может быть, и не востребованы, потому что их в данный момент никто и не оказывает?

– А какова тогда будет ваша роль, вот, при создании такого рода консалтинговых компаний? Вы создали компанию, в необходимости которой вы убеждены. Ну, по опыту других стран, по логике – неважно, а для нее нет клиентуры. Вы что, будете платить?

– На самом деле для нее есть клиентура.

– Я понимаю, что есть или послезавтра появится.

– Наши компании портфельные, проинвестированные венчурными фондами с нашим участием или другими венчурными фондами, работающими в нашей стране, мы реально среди рыночного объема венчурных фондов занимались венчурными инвестициями, в России сейчас примерно половину составляем. А половина это, так сказать, фонды без нашего участия – совсем частные, западные и так далее. Как правило, работающие при этом из офшора. Но компаний портфельных есть при этом достаточно большое количество для того, чтобы те, не слишком большое количество вот таких специализированных сервисов, которые мы способны будем проинвестировать из нашего фонда инфраструктурных инвестиций, были этой работой обеспечены. Естественно, подразумевается бизнес-план, подразумевается некая стратегия выхода. И при этом мы прекрасно понимаем, что такая инвестиция в консалтинговую компанию, она высокодоходной венчурной не будет, потому что венчурная инвестиция подразумевает линейный рост бизнеса в зависимости от потребляемого ресурса. В консалтинге потребляемый ресурс всегда есть человеческие головы, и есть абсолютно линейная зависимость объема бизнеса…

– А вот на этом самом месте, если позволите, я задам абсолютно хамский вопрос. Вы же сказали, что с кадрами плохо.

– Плохо.

– А из кого вы, собственно, будете лепить консалтинговые и прочие компании? Где вы берете людей для них?

– Это вопрос абсолютно фундаментальный, совершенно согласен.

– Единственно важный в этом контексте.

– В этом смысле действительно важный. Так вот одна из проблем, которую мы видим для такого рода компаний, то, что они на своей стартап-фазе, раскрутившись до уровня какого-то заметного бизнеса, не могут обеспечить условия для привлечения людей с опытом из корпораций, например. Люди такие есть, но они работают на условиях, которые для стартапов малодоступны. А культуры риска, культуры вот именно технологического предпринимательства… знаете, стартапу во всем мире всегда платят меньше, чем корпорации. Они ниже рынка с точки зрения условий компенсации. Зато они дают потенциал, потому что человек в корпорации всю жизнь до пенсии будет работать, ну, примерно на той же самой зарплате, а человек, пришедший…

– Стартапы же могут компенсировать оказываемые услуги опционами, там, еще как-то.

– Да. Так опционы – это все на будущее. Опцион – это ваш…

– Да-да-да. Тоже некий риск

– …ваш потенциал в будущем. И человек, пришедший работать в стартап, он идет туда не только потому, что интересно, хотя, как правило, в стартапах интересней работать, чем в корпоративном мире. Но он идет туда и потому, что у него есть большой потенциал, большие возможности.

– И вы открыли вот эту вашу контору по оказанию экоуслуг, потому что вы набрали достаточное количество людей мирового класса? Или вы только надеетесь их набрать?

– Мы надеемся их набрать, более того, фонд еще даже не сформирован, ни одного проекта он не запустил. У нас есть наметки проектов, и есть некоторое количество потенциальных объектов для инвестиций самого разного плана, начиная от, например, специализированного рекрутингового агентства по отбору кадров для стартапов. Вот эту задачу сегодня не решает никто.

– И даже высококвалифицированные рекрутинговые агентства, которые есть, скажем, в Москве, не делают таких подразделений у себя? Они этим не занимаются?

– Практически не занимаются, потому что…

– Нет соответствующего спроса?

– Да.

– Скажите, пожалуйста, связано это с кадровым голодом или еще с чем? Потому, вот, что ни возьмись читать о российских технологических проблемах, о российских возможных или невозможных стартапах, везде первое, на что ты наткнешься, – это на жалобу, что решение о том, инвестировать или не инвестировать в данную конкретную разработку, в данных конкретных людей, во всем мире принимается, условно говоря, ну за неделю, за две недели, за месяц. Здесь идет годами. Это потому, что людей нет или еще что-то не так?

– Нет, есть много сторон этой проблемы. Во-первых, утверждение, что решение принимается за неделю, там, или за месяц, оно тоже не является абсолютно верным.

– Люди вежливо пишут «как правило».

– Бывают случаи, когда действительно принимаются. Известен термин "elevator pitch", когда нужно за одну минуту в лифте убедить потенциального инвестора в том, что целесообразно в тебя проинвестировать.

– И это удается?

– Бывали прецеденты, когда это удавалось.

– Прелесть-то не в том, что нашелся говорливый парень, который в лифте убедил инвестора, а прелесть в том, что нет соответствующего количества бюрократических процедур, которые потом этого, уже убежденного инвестора будут держать полтора года.

– Тем не менее, реальные венчурные фонды проводят тщательные проверки, deu diligence уровня такого, что нашим управляющим компаниям, неполиткорректно говорить «не снилось», но про которые они знают сугубо теоретически. И реально один партнер в JP серьезного венчурного фонда за год в лучшем случае делает одну-две сделки. Разница в том, что там это бизнес индивидуальный. Там каждый из партнеров занимается одним конкретным проектом. Вот он закончил этот проект, он продолжает работать с точки зрения постинвестиционного сопровождения и одновременно занимается поиском следующего проекта, но все равно это занимает полгода-год. Вот от момента начала разговора до совершения сделки. В наших условиях, особенно для фондов с государственным участием, это обставляется еще рядом бюрократических препон. С одной стороны, это плохо, а с другой стороны, это имеет определенные достоинства…

– Это какие такие достоинства?

– А вы знаете, какие достоинства, на сегодняшний день, например, мы, скажем так, сильно улучшили качество, потенциальное качество, замечу, принимаемых инвестиционных решений. По крайней мере, научились отсекать мусор.

– То есть мы еще решения собственные не принимаем, но уже повысили потенциальное качество.

– Мы понизили качество входного шума. То есть научились отсекать заведомо неинтересные проекты.

– Я готов вас с этим поздравить, но вопрос, естественно, напрашивается, а вот при таких темпах хода событий мы когда-нибудь до более или менее многочисленных проектов доживем?

– Это на самом деле связано с масштабируемостью модели. Правильно?

– Стоп. Какая масштабируемость модели, если вы мне несколько раз сказали в разных падежах, что вся суть в высокопрофессиональных людях, которых клонировать мы не умеем.

– Это правда. С этим я совершенно не спорю. Людей надо учить, клонировать мы не умеем. Но учить, а учить на практике при этом и, создавая условия, в которых они могут развиваться, самореализовываться, находить свои механизмы мотивации, быть заинтересованными для того, чтобы качественно выполнять свою задачу. Мы это пытаемся делать. Вот мы фонд посевных инвестиций предыдущий, который мы сделали в конце прошлого года и который уже выходит на проектную мощность, там пошли первые инвестиционные решения. Мы в июне две компании проинвестировали первых из фонда посевных инвестиций. Он построен по принципиально другой модели. Его отличием от наших традиционных венчурных фондов является то, что он масштабируемый. То есть он работает через институт венчурных партнеров, которые по всей стране, у нас их сегодня около 50 зарегистрировано, из которых половина из регионов, по всей стране находят команды, проекты, идеи, находят источники частного финансирования, со всем этим приходят в фонд.

– И губернаторские команды не решают?

– Нет. Потому что некоторые из регионов очень поддерживают это на административном уровне, есть некоторые венчурные партнеры, которым было, попросту говоря, велено этим заниматься, но есть и абсолютно частные партнеры в тех же самых регионах, которые этим занимаются, ну, с точки зрения заинтересованности бизнеса.

– Приятно слышать. Или все-таки остается надежда на сугубо русское изобретение – на пословицу «долго запрягаем, но быстро едем». Если эта пословица оправдается, у нас еще есть шанс. Всего доброго.

_____________________________

Архий передачи "Угол зрения"

"Рисковый бизнес" на "Эксперт-ТВ"

• ИТ-стартап без венчурного финансирования практически обречен. Чтобы привлечь деньги, нужны валидная идея, четкое видение настоящего и будущего, мотивированная команда и продуманный механизм выхода инвестора из проекта
• Тема беседы: Венчурный бизнес в России.
• На свой страх и риск