Сгоревший урожай

Москва, 06.09.2010
Как переживает российский агропромышленный комплекс последствия рекордной засухи? Какова сегодня ситуация на рынке зерна? Насколько целесообразен временный запрет на экспорт зерна и какими будут дальнейшие перспективы российского зернового экспорта? Об этом в программе «Угол зрения» Александр Привалов беседует с президентом Национального союза зернопроизводителей Павлом Скурихиным

— Здравствуйте, господа. Новость: месяца не прошло с тех пор, как все были удивлены, озадачены, ошарашены введением запрета на экспорт зерна из России, как произошло новое постановление правительства, которое частично отменяет этот запрет. О том, чем вызвано это постановление, вообще, что творится с зерном, а потом с мукой, а потом с хлебом, есть масса вопросов. Сегодня нам на них будет отвечать специалист Павел Скурихин. Здравствуйте, Павел Валерьевич.

— Добрый день.

— Нравится вам сегодняшняя новость насчет частичной отмены?

— Ну как президенту Союза зернопроизводителей она, конечно, мне нравится.

— Значит, вам не понравился запрет.

— Не совсем так. Дело в том, что, на мой взгляд, эта новость и вообще сам нормативный акт, который вышел, — он фактически дополняет и конкретизирует то, что было издано перед этим. Поясню. Первое: когда было принято решение о запрете экспорта зерна, о закрытии экспорта, как бы это ни было неприятно прежде всего производителям зерна, мы понимаем, что в конечном счете это решение идет во благо прежде всего производителям зерна. Поскольку в случае…

— То есть нас секут для нашего же блага.

— Я хочу закончить мысль. На самом деле вывоз зерна из страны в условиях, когда еще не определен баланс зерновой, мог привести к дефициту зерна весной, что неизбежно привело бы к сокращению поголовья животноводства. Надо понимать, что на муку, на цели продовольственные в стране уходит около 18 млн тонн зерна: по данным Росстата, даже еще меньше, по нашим подсчетам, около 18 млн. На корм скоту уходит 43 млн тонн. То есть наш основной рынок — это прежде всего животноводство. Нас могут воспринимать или не воспринимать на тех или иных рынках внешних, то есть нам могут туда закрывать доступ, открывать доступ, но наш главный стабильный рынок — это животноводство, развитию которого государство в последнее время уделяло очень много внимания. И дефицит кормов мог привести к тому, что это животноводство мы бы на корню вырезали. То есть мы срубили бы сук, на котором сидим, причем сидим даже больше, чем на производстве хлебопекарного зерна. Когда мы говорим о частичной отмене по ряду позиций этого запрета, мы понимаем, что… Что в этом нормативном акте написано? Это разрешение снабжать российским зерном Байконур, это разрешение снабжать наши станции на Шпицбергене, это разрешение снабжать наши дипломатические миссии и консульства.

— Зерном?

— Мукой. То есть продуктами производства.

— А наши дипломатические миссии сидят на поставках из метрополии? А пойти в магазин и купить?

— Я не знаю, я просто говорю о том, что написано в документе, не более чем. Это разрешение снабжать суда рыболовецкие, которые выходят в море…

— Понятно. На мой-то вкус все эти подробности вполне можно было учесть в первом постановлении. Ну ладно, если оно непринципиально, сегодняшнее, то мы сегодня больше про него говорить не будем. Объясните мне вот что. Весной и даже в начале лета и вы с вашими коллегами и официальная статистика докладывали публике, что зерна завались, что настолько забиты емкости зерном предыдущих урожаев, что непонятно, куда девать урожай текущего года, — в общем, затоваривание полное. Потом этот разговор стих, и потом почти без перерыва заговорили о том, что если мы немедленно не сделаем эмбарго на экспорт, то мы будем голодать. Что произошло, как так быстро поменялись оценки?

— На самом деле вы абсолютно правы. С точки зрения динамики процесса это происходило именно так. Попытаюсь это объяснить на примере, на самом деле на драматическом примере компании, которую я возглавляю помимо того, что занимаюсь еще и так общественной функцией. Это компания «Сибирский аграрный холдинг». У нас поля в Тульской области, в Ростовской, в Ульяновской, в Сибири, то есть Новосибирская область и Алтайский край — вся география.

— То есть часть ваших полей затронула засуха, часть не затронула?

— Затронула на самом деле засуха все поля. Потому что этот палящий зной, который был в Поволжье и в Центральной части России, что особенно, воочию, что называется, почувствовали на себе москвичи, — этого палящего зноя у нас в Сибири не было. У нас, наоборот, были достаточно низкие температуры для этого лета, особенно ночью, но в то же время дефицит влаги — он состоялся.

— А, понятно. Холодно и сухо.

— Холодно и сухо, совершенно верно. Поэтому нас засуха затронула, просто не было зноя этого, который просто выжег все в буквальном смысле этого слова в центре и на Волге, причем выжег очень быстро. Приведу конкретный факт. Мы специально нанимали консультантов для того, чтобы сделать провизорную так называемую оценку нашего урожая, нанимали их в начале июля. В Тульской области у нас стоял урожай около 50 центнеров с гектара. То есть это независимые консультанты, профессор Тимирязевской академии приехал, посмотрел. Просто я хотел оценить качество работы своего персонала независимо. Убрали мы с этих полей около 12 центнеров с гектара. То есть реально стало уже понятно, что это будет именно так, буквально через три недели после того, как мы делали оценку. Представляете, насколько скоротечно развивалась ситуация, что мы за три недели по большому счету потеряли урожай.

— В общем, страшная беда, тут говорить не о чем.

— В Ульяновской области то же самое. Мы делали провизорную оценку. В начале июля все было хорошо — 30–35 центнеров с гектара. Убрали 3 центнера с гектара. То есть мы семян посеяли на это поле 2,5 центнера и убрали 3.

— Беда. А скажите, пожалуйста, Павел Валерьевич, не сочтите за невежливость, но тем не менее, какая часть этой беды форс-мажор, деваться было никуда, а какая часть наша собственная погрешность — недостаточно современные технологии, недостаточно засухоустойчивые сорта? Сколько нашей вины, сколько божьего промысла?

— Ну в этой ситуации я не хочу, с одной стороны, оправдывать и все сваливать на стихию, но я считаю, что эта цифра близка к 100%. Это стихия.

— То есть тут даже если бы по суперсовременным технологиям работали все хозяйства, ситуация была бы примерно такая же?

— Я опять же приведу пример. В Ульяновске я когда только… Примерно с 1 июня мне каждый день SMS приходит — погода во всех регионах, где у нас есть поля. Вот прямо я в восемь утра просыпаюсь — и приходит, эта услуга есть у многих. В Ульяновске за 2,5 месяца был один дождь — 2 июля. Маленький, там так и было написано — «небольшой дождь». Причем прогноз попал прямо один в один: этот дождь предсказывали примерно за 10 дней на 1-е, потом сдвинули на 2-е, и он прямо прошел 2 июля. Когда за 60, за 70 дней выпадает один дождь, я думаю, что очень сложно…

— Никакие засухоустойчивые сорта ничего не дадут.

— Да. Надо в корне менять культуры, не сеять пшеницу, под которую у нас…

— А об этом многие говорят, что нам надо диверсифицировать наше растениеводство, но это отдельная песня, мы сегодня не про это. Скажите, пожалуйста, но сейчас-то уже понятны размеры случившейся беды, сейчас-то уже устоялись оценки?

— Оценки будут окончательно понятны ориентировочно 10 октября. Потому что массовая уборка зерновых в Сибири, где в прошлом году было убрано 18,5 млн тонн, в этом году наши прогнозы скромнее, я думаю, надеюсь, что мы будем бороться за 15 млн тонн, 12–15 млн тонн… То есть эта массовая уборка начнется только ориентировочно с 5–10 сентября.

— Ну, в любом случае это же не основная часть российского зерна, поэтому основные-то потери все-таки здесь, до Урала.

— Безусловно. Но прежде чем мы будем подводить окончательный баланс, конечно, Сибирь, которая дает традиционно около 20% урожая в стране, а в это время удельный вес именно сибирского зерна будет гораздо лучше…

— Ну понятно, потому что тут поменьше, там побольше.

— Да, совершенно верно. Поэтому мне кажется, что окончательные оценки и выводы нужно будет делать тогда, когда будет собран урожай в Сибири.

— Как это сказалось и еще скажется на зернопроизводителях? Насколько я понимаю, значительная их часть, вы сейчас скажете, какая их часть, просто не будет способна расплатиться с кредитами.

— Да, кредиты сегодня — это одна из основных проблем.

— В сельском хозяйстве всегда кредиты, иначе просто не бывает.

— Безусловно, во всем мире на самом деле. То есть это абсолютно зависимая от кредитных организаций отрасль.

— И вот какая часть ваших коллег сейчас оказалась в таком печальном положении?

— Вы знаете, в регионах Центральной России и Поволжья, я думаю, эта цифра близка к 100%, поскольку стихия не пощадила никого. И сегодня перед хозяйствами, теми, какие убрали вместо 30, зачастую 40 центнеров с гектара от 3 до 10 центнеров с гектара… То есть, конечно, перед ними стоит задача сегодня прежде всего посеять озимые настолько, насколько они смогут, прежде всего сохранить штат людей, этими людьми и с социальной точки зрения разбрасываться ни в коем случае нельзя, и с профессиональной, потому что это кадры, которые очень трудно возвращать.

— Ну а как это сделать? Вы рассчитываете на то, что вам поможет какое-то государственное вмешательство? Потому что я не очень понимаю, как иначе. Это же массовая проблема. Не у одного кого-то плохо, а просто у отрасли.

— Совершенно верно. Во всяком случае, третий момент, на который сегодня приходится обращать очень пристальное внимание, наряду с севом озимых, с пашкой зяби и сохранением коллективов, — это сохранение поголовья, то есть то, о чем я раньше уже говорил, потому что во многих хозяйствах…

— Иначе вы сами себе раздолбаете рынок на будущие годы.

— Абсолютно. Просто уничтожим.

— Это-то понятно. Ну как раз животноводство-то — оно, собственно, уже, насколько я понимаю, потекло, потому что люди рассказывают, что забой скота идет достаточно широко сейчас. Но надо по мере возможности это удерживать, я понимаю.

— Ну, забой начался прежде всего в частных подворьях.

— Ну это довольно значительная часть.

— Значительная часть, безусловно. Но задача сегодня стоит в сохранении промышленного животноводства.

— Так вмешается государство в ситуацию с кредитами?

— Государство уже вмешалось. Во-первых, 25 млрд рублей выделено на ссуды регионам пострадавшим, то есть, соответственно, эти ссуды будут распределены между пострадавшими хозяйствами. 10 млрд выделено в качестве безвозмездной помощи, то есть это помощь, которая будет выделена хозяйствам и не будет возвращаться. Кроме этого, принято решение о пролонгации кредитов, которые подлежали гашению в этом году, уже приняты решения.

— Ну, государство может принять решение только по госбанкам, для коммерческих банков могут быть только рекомендации.

— Вы знаете, на самом деле около 90% кредитов, которые получены сельским хозяйством, учитывая рискованность, будем называть вещи своими именами, этих кредитов, — это госбанки. Это прежде всего Россельхозбанк и Сбербанк.

— Мы продолжаем разговор о зерне, муке и хлебе с Павлом Скурихиным. Павел Валерьевич, а как то, что мы сейчас с вами обсудили, эта печальная серия событий — как это скажется на ценах на хлеб?

— Опять же скажу о собственном опыте. Наша компания «Сибирский аграрный холдинг» представляет собой вертикально интегрированную структуру. Это, с одной стороны, производство зерна, диверсифицированное территориально в четырех федеральных округах, а с другой стороны, это производство хлеба. Свои элеваторы и производство хлеба. 21 хлебозавод входит в нашу структуру, начиная от Новосибирской, Омской, Алтайского края и кончая Звенигородом, то есть география вся. По состоянию прошлого года, когда зерно стоило неоправданно дешево, зачастую… В Сибири, в частности, ниже себестоимости мы его продавали: себестоимость 3,5 тыс., продавали по 2 тыс., по 2,2 тыс. — то есть вы понимаете…

— Интересно вы работаете.

— Да, а как нам интересно — вы просто не представляете. Соответственно, составляющая муки в булке, в оптовой цене булки, в прошлом году была около 30%, то есть составляющая зерна — около 15–20%.

— Ну как же тогда так получается интересно. Насколько я понимаю, цены на зерно, при том что они уже поднялись, насколько мы видим, они все равно еще ниже, чем были на том пике аграрной инфляции, который был два года назад.

— В 2008 году.

— Они сейчас ниже чем тогда, а хлеб дороже, чем тогда. Почему? Что происходит?

— На самом деле вы правы, на самом деле в 2008 году цена зерна в Центральном федеральном округе достигала 9 тыс. рублей за тонну. Хлеб стоил — мы специально подняли статистику по своим предприятиям — на 20% дешевле, чем сегодня, оптовая цена. При 9 тыс. рублей за тонну — на 20% дешевле, чем сегодня, когда зерно стоит еще 6 тыс. рублей за тонну. Безусловно, за это время выросли стоимости услуги естественных монополий, зарплата и т. д.

— Да, все так, но не такими темпами.

— Да, поэтому я думаю, что нужно трезво разобраться в ситуации, спокойно отделить, что называется, зерна от плевел, то есть спекулятивные настроения и ожидания от фактического изменения себестоимости. Что мы сейчас пытаемся сделать — то есть мы при поддержке министра сельского хозяйства и первого вице-премьера Виктора Алексеевича Зубкова и Елены Борисовны Скрынник, соответственно, мы вышли на подписание, создали рабочую группу между Союзом мукомолов, Союзом хлебопеков и Союзом зернопроизводителей, для того чтобы сделать эту ситуацию абсолютно публичной.

— А это реально — подписать такое соглашение? Все-таки интересы-то уж очень разные.

— Вы абсолютно правы, это очень непросто. Я приводил пример, что это сродни договоренности Израиля с Палестиной, то есть очень нелегко.

— Я надеюсь, что вы все-таки преувеличиваете, но насчет лебедя, рака и щуки я бы сказал «да».

— Я думаю, это возможно сегодня при непосредственном участии органов власти, которые действительно заинтересованы в том…

— Ну да, если сильно надавят, я понимаю, но это будет очень неустойчиво. И потом, все-таки эти три названных вами союза — они же не всю охватывают отрасль. Зернопроизводители у вас не все, и мукомолы в этом союзе не все. Естественно, это будет только частичное соглашение.

— Абсолютно. И кроме того, мы понимаем, что союзы — это общественные организации, объединения, то есть они дают индикатив, не имеют права диктовать.

— Гарантировать они ничего не могут.

— Но с другой стороны, учитывая, что в этом участвуют активно сегодня и антимонопольная служба…

— Ну да, потому что это без всяких шуток, действительно вопрос весьма серьезный — и политически, и экономически, и социально, и как хотите.

— Совершенно верно.

— Ну, дай вам Бог успеха в этом деле, но хотелось бы узнать еще вот о чем. Много лет уже говорится о том, что все-таки нужно как-то аккуратнее работать на вашем, на зерновом рынке, надо как-то сглаживать колебания. Вот зерновые интервенции, вот постоянный разговор про зерновую биржу — вот по этому кругу что-то продвигается?

— Ну, вы знаете, механизм зерновых интервенций…

— Мы каждый год читаем одно и то же: опять интервенции прошли не так, как надо, опять они помогли не тому, кому надо, опять они не оптимальным образом… — ну и т. д.

— В любом случае свою функцию непосредственную они выполняли и в предыдущие годы, тогда, когда они определенный объем зерна с рынка убирали. Другое дело, что у нас было не восемь тучных лет, а около этого.

— Ну совсем как в Писании ведь не будет.

— Да, конечно. Но так или иначе, весь объем во время этих тучных лет, пока Россия нарабатывала животноводческий потенциал и нарабатывала рынки сбыта за пределами России, государство, конечно, не могло позволить себе убрать с рынка весь излишек, поэтому излишек, конечно, давил на цены, и цены были зачастую как в прошлом сезоне, ниже ожидания крестьян, и зачастую были ниже себестоимости, как это было в Сибири. Это связано не столько с возможностями государства финансовыми, но и с наличием емкостей для хранения.

— Насколько я понимаю, это объективное вполне ограничение, и главное, оно известно заранее, но не является неожиданностью.

— Фактически неожиданностью являлось четыре-пять лет очень большого урожая, и слава богу, дай бог нам вернуться к этим цифрам.

— В общем, да, та беда лучше, чем эта беда.

— Абсолютно. Но когда мы говорим о механизме интервенции, и в то время фактически это был единственный рыночный рычаг, чтобы влиять на падающие цены…. Сегодня мы понимаем, что этот запас, который накоплен, 9,5 млн тонн — это то, что нас сегодня очень, конечно, воодушевляет.

— А когда они должны быть по уму использованы — наверное, не сейчас, наверное, позже?

— Абсолютно согласен. Я считаю, что этот запас должен быть использован, я думаю, не раньше чем весной, тогда, когда действительно будет понятно, какого объема нам не хватает, чтобы именно, опять же, провести не что иное, как товарную интервенцию. То есть тогда именно вбросить это зерно на рынок. В какой форме оно на рынок попадает, будет принимать решение правительство, потому что правительство принимало решение о закупке этого зерна, и оно совершенно вправе распорядиться, как оно собирается…

— Понятно, что оно вправе, просто хотелось бы, чтобы оно это сделало более или менее оптимально. И, если можно, несколько слов о бирже, потому что разговоров-то много, а пока особенных работ незаметно вроде.

— Ну для того чтобы этот процесс действительно стал действующим механизмом, необходимо внести определенные изменения в законодательство, то есть прежде всего это складские расписки, это гарантирование выполнения сделок…

— Если я правильно помню, о нем говорили еще в 1990-е годы.

— Так и есть.

— Так до сих пор и говорят, да?

— Да, то есть в этом смысле наши коллеги в Казахстане нас опередили на несколько лет, лет на пять, на семь, потому что у них этот механизм действует. И тем более теперь, когда мы приводим в соответствие техрегламент и действующее законодательство, сам Бог нам велел хорошему поучиться у соседей и во многом этот опыт перенять и внедрить в России. Потому что биржевая торговля, торговля товаром неэластичного спроса, биржевым товаром без обезличивания этого товара — она, конечно, не побоюсь этого слова, невозможна.

— Это как раз понятно, что там существует, между прочим, уже веками испытанный, наработанный опыт, который вполне можно тиражировать. Другой вопрос: твердо ли вы уверены, что это необходимо? Потому что я, когда смотрю, что делалось на той же самой Чикагской бирже, — это же такой рассадник пузырей, если я правильно понимаю. Оно нам надо, свой рассадник пузырей нам необходим?

— Нам, во всяком случае, необходимо несколько кустов, публичных площадок по торговле спотовой, то есть по торговле живым товаром. В этом я абсолютно убежден. Это немножко другое. То есть тогда у нас не будет этого: непонятно, по какой цене продавать, по какой цене покупать. Сегодня у нас именно в силу этой закрытости возникают пузыри уже не фондовые, а возникают пузыри на товарном рынке. Это мы наблюдали сейчас по пшенице, наблюдали по гречке, когда просто ажиотаж нагнетается, и в силу того, что нет площадки, где это могло бы происходить публично, где встречаются продавец и покупатель, это происходит на основании слухов и зачастую неоправданных ожиданий.

— Слухов — это для широкой публики. А что, профессионалы тоже втемную играют? Не очень понятно.

— Профессионалы, безусловно, не играют втемную, но цену определяет… Себестоимость можем подсчитать — цену определяет баланс спроса и предложения.

— Но этого никто не видит, я понимаю. Большие мастера, наверное, это чувствуют, но это отдельная часть.

— Но это не более чем интуиция. А что касается биржи, которая бы имела по аналогии с Чикагской зерновой биржей, которая имела бы дело с фьючерсами, эти фьючерсы нам тоже необходимы, поскольку, когда мы сегодня говорим о страховании контрактов, по выполнению контрактов.

— Ну тут, в общем, все завязано в один узел, это правда. И, если позволите, в последнюю минуту нашего с вами разговора просто вопрос. Эта самая история с запретом, с эмбарго на экспорт российского зерна — она подрубила нашу репутацию на международном рынке? Если да, то что делать?

— Я думаю, что прежде всего успокоиться. То есть стихийное бедствие, которое произошло в России, — нужно просто трезво посмотреть на вещи, и прежде чем действительно двигаться дальше либо по пути экспорта, либо оставляя его под запретом… То есть необходимо прежде всего подвести итоги уборки, как я уже говорил, это будет ориентировочно в первой декаде — в середине октября, после этого принять решение осознанное — хотим дальше экспортировать или дай бог чтобы самим хватило...

— Вы же хотите, конечно, экспортировать. Вопрос, как это теперь будет делаться.

— Я уже отвечал на этот вопрос. На самом деле я хочу, чтобы традиционный рынок в объеме 44 млн тонн сохранился. Потому что в этом году мы столкнулись с избытком и даже несколько лет подряд мы сталкивались с избытком. И мы понимаем, что избыток зерна для нас зачастую хуже, чем его недостаток.

— Это бесспорная правда. Ну вот, видите, независимо от того, как дальше, в длительной перспективе пойдет дело, очень правильный совет: хотя бы до середины сентября успокоиться, перестать друг другу портить нервы и взбивать цены. Спасибо и всего доброго.

_________________________________

Передача «Сгоревший урожай» на «Эксперт ТВ»

Архив программы «Угол зрения»

У партнеров

    Новости партнеров

    Tоп

    1. Курс доллара к рублю всех сильно удивит
      На российском валютном рынке растет спрос на рублевую ликвидность в ожидании налогового периода. А прогнозы экспертов в отношении курса рубля становятся все более смелыми
    2. Курс доллара: аналитики рассказали, когда ждать обвала рубля
      «Русский след» в американских выборах не обнаружен, но поводы для санкций и, соответственно, обвала рубля у США все равно найдутся.
    3. Курс доллара: рубль ждет важное событие
      Курс доллара: рубль ждет важное событие
    Реклама