Суд народа18

• Дмитрий Ольшанский

Кто кинет камень

«Ату его!» — вопит генерал и бросает на него всю стаю борзых собак. Затравил в глазах матери, и псы растерзали ребенка в клочки! Ну... что же его? Расстрелять? Для удовлетворения нравственного чувства расстрелять? Говори, Алешка!
— Расстрелять! — тихо проговорил Алеша, с бледною, перекосившеюся какою-то улыбкой подняв взор на брата.
— Браво! — завопил Иван в каком-то восторге.

Достоевский

Всем все ясно.

Женщину с незапоминающимся, общим лицом – признали виновной в убийстве. Она ловила машину, водитель был азербайджанец, слово за слово, слушай, куда едешь так поздно, давай еще встретимся, ты такая хорошая, ну чего ты молчишь, ну скажи телефон, погоди, ты куда собралась. Когда-то давно это все у нее уже было – но теперь кончилось совсем не так, как тогда. Она ударила его ножом в ногу, задела важную артерию, еле выбралась из автомобиля, куда-то бежала, он истек кровью. Теперь ее судят. И каждая интернет-дама, каждая «Ласточка1985» и «Загадочная1978», с трудом слушая бред милицейских и прокурорских о допустимых пределах самообороны и доказательствах, - сразу все понимает про женщину с общим лицом, да чего там, она ведь и есть эта женщина, пусть и не в машине с азербайджанцем, а в лифте, в подъезде, по дороге домой – встретить некому, из десяти фонарей горят два и надо пройти мимо стройки, помойки и нехороших зарослей с гаражами, наконец, в электричке «Москва – Вербилки» отправлением в 23.20, когда в вагоне, кроме нее, сидят только двое, и оба такие, что лучше бы не сидели, а смирно лежали в одном холодильнике у эксперта-криминалиста. И главное. Когда она – «Ласточка1985», которая думает, что она женщина с общим лицом, - где угодно, но видит этого самого, которому один путь в холодильник, то в первую же секунду чувствует, что у нее впереди нечто страшное - вовсе не пьяный нахрап, не болтливые приставания и не ленивое хамство. То были мелкие неприятности, это – опасность, вязкая, быстрая и молчаливая, только что его не было, а вот он уже здесь, и хватает, и душит, и валит. И смотрит спокойно, как дохлая рыба из консервной банки. Подумаешь, в ногу. Эту дрянь надо бить наповал.    

Улыбчивый, со всех сторон положительный парень воевал с наркоманией – теперь его судят. Те самые заместители, председатели, черт знает где заседатели и капитаны-исправники, что не открыли ни одной больницы, зато купили дом с пальмой у моря и давно уже контролируют оборот незаконных веществ так, что веществ стало больше, а контроля совсем не стало, - так вот, они все говорят, что его методы, мол, незаконны. Нельзя удерживать больных насильственно (хорошо б их самих оставить с таким больным не на сутки – на час). Нельзя разжигать межнациональную в многонациональной (словно бы героином торгуют абстрактные, на языке эсперанто бормочущие про «не помню, не брал, не стоял», гуманоиды). И когда очередная казенная новость сообщает, что обвинитель потребовал дать двенадцать лет, любая «Ягодка1965» перед компьютером думает: вот этот, прости его Господи, «обвинитель» - ведь физическое же он лицо, с паспортом, отпуском и бородавкой на шее. Неужели он в жизни не видел ближнего или дальнего, знакомых, детей, хоть соседей, у которых сначала пропадают из дома вещи, потом телефоны и кошельки из пальто, потом глупая кража где-нибудь в супермаркете, мам, мне было надо, условный срок, беспричинные драки, шприцы в подъезде на подоконнике, а там и гепатит, ты чего от меня хочешь, я никуда не поеду, тебе какое дело, кто мне продает, считай, что я умер, отстань раз и навсегда, меня нет, меня нет, вот за мной приехал автобус «Ритуал», замызганный, как подоконник – и все это ему неизвестно, потому что он всю свою жизнь обвинял где-то в Ницце? О нет, он все видел, все знает, но все-таки требует двенадцать лет, так как методы борьбы положительного с препаратами – незаконны, ну а сам препарат – тут уж как судьба цыганская вывернет, а вывернет она так, что никто никого не поймает, не арестует и, уж тем более, не спасет. Положительному дали три с половиной. На подоконнике – те же и то же. А пальма цветет.

У аспирантки философского факультета отбирают ребенка. Дочка упала с лестницы, а мальчик, живущий этажом выше, утверждает, что аспирантка ее нарочно толкнула – шопенгауэров своих начиталась, вот и убить захотела. Следователь, человек с тухлой фамилией Кандалкин, – то ли допрашивает, то ли дензнаков ждет. Пока мальчик путается в показаниях, подозреваемой исправно носят повестки, и пахнущая детдомовским киселем ювенальная юстиция, которой вроде бы не было, не было, а тут раз – и есть, вот-вот сделает девочку сиротой. Сиротой при живой матери! – ужасается каждая «Яужемамуля1984», ведь у нее у самой Риточка, Катечка, и тоже падает, к счастью, не с лестницы, но я чуть не сошла с ума, когда увидела, руки так дрожали, что я даже не сразу ее подняла, хорошо, муж был рядом, почему-то вернулся раньше, я только минут через пятнадцать пришла в себя, перестала кричать и плакать, а ей каково, если с лестницы, и мало ли что видел мальчик, вот, например, моя Риточка – там, а я – тут, я бросаюсь, я не успеваю, пытаюсь ее схватить, а он, видите ли, идиот малолетний, считает, что я хочу ее толкнуть и улучшить таким образом свою личную жизнь. И по какому же праву Кандалкин, Копыткин, Кощейкин, этот гнусный чиновник, пусть следователь, пусть социальный работник, неважно, возомнил, что он может пролезть в мою жизнь, в мою семью, и отнять у меня! – то есть, не у меня, а у аспирантки, но какая разница, - просто взять, да и отобрать дочь. Его самого стоило бы у кого-нибудь вдруг «отобрать». Зайти ранним утром в квартиру – а у него там, небось, жена, дети, тур на Новый год куплен, - помахать документами перед носом, угрюмо пробормотать про решения и постановления, а дальше к делу: бренчи кандалами, Кандалкин, напрасные слезы. В тюрьме тебе быстро настанет полный шопенгауэр – чтоб больше не обижал беззащитных мамуль.

Сердитые молодые люди убили трех милиционеров и ранили пятерых. Теперь их судят. Может быть, они были тайные социалисты-революционеры и брали пример с Савинкова, может быть, как говорит милицейский пресс-секретарь с булгаковским именем -  гражданка Аврора Милосская, - они состояли в незаконном вооруженном формировании, может быть, слишком переживали за русский народ. А возможно, все проще: приняли в отделение – сломаны два ребра, приняли в отделение – какой кошелек, нет в описи кошелька, приняли в отделение – ожесточенно бился головой о сапоги оперативников, сотрясение мозга, приняли в отделение – будешь еще гундеть, приедем и жену твою хором, ты понял, приняли в отделение – пальцы пришлось ампутировать, приняли в отделение – хоронил весь поселок. Писал ли об этом Савинков? – что-то сомнительно. Зато в жизни у всякого «Злогоящера1975» - в жизни он, разумеется, вовсе не злой и слегка заикается, - был тот нервный день, когда их с другом, еле бредущих за пивом, остановили. Документы предъявите, что значит «не захватил», нет документов – будем устанавливать личность, в машину пройдемте, так, что будем делать, молодые люди, надо ехать в отделение, посидите – а мы разберемся, кто вы такие, где живете и куда вы на самом деле идете, не хотите – так никто не хочет, а надо, ты мне не хами, ладно, можно решить вопрос здесь, сколько у вас там, давайте по тысяче с каждого, как нет тысячи – обыскать вас, что ли, или вы сами, нормальные же ребята, гуляете по улице – а говорите, что денег нет, ты мне не хами, вот что, по семьсот скидывайтесь – и мы про вас вдруг забудем, так, ну хватит, показывайте, сколько у вас есть, давай триста, какое еще пиво, здоровый образ жизни надо вести, молодые люди, спортом заниматься, ты мне не хами, так, свободны. Легко отделались, все это ерунда, они были даже добрые, - думал злой ящер тогда, но сейчас, досмотрев видеоманифест сердитых (мы вас, предателей, гнид, убивали и дальше убивать будем, вас тысячи – а нас мало, но мы на войне за свою землю, за свое человеческое достоинство, против вас, вооруженной толпы упырей), он больше не делает никаких скидок на сравнительный гуманизм тех, кому он пожертвовал триста рублей. А сердитые плохи одним. Они убили троих – а надо было успеть минимум в сто раз больше, за каждый отобранный тогдашний рубль – по доброму милиционеру.

Отличник боевой и политической подготовки, майор, - остановил автобус на окраине Грозного, вытащил из него двух мирных, как Борис и Глеб, местных жителей, из карманов этих мирных жителей вытащил все имевшиеся у них материальные средства, но не вытащил из самих жителей признания в том, что они – боевики, и сейчас они едут куда-то устраивать что-то, итогом чего будет громкий теракт. Поэтому он прямо там же, на обочине большой дороги, их и расстрелял. Так утверждают материалы дела, а дело принципиальное, вцепилось майору в спину, и, хотя у него есть алиби, упрямо за ним волочится и уже не отстанет, не упадет. Присяжные, оправдание, повторное разбирательство, присяжные, оправдание, будем судить до конца, несправедливый приговор несовместим с честью нашей республики, наконец, совместили, довольны. Но справедливая республика далеко, и она – это страшная сказка, а в пятницу днем, на Садовом, среди, как любили когда-то пугать газеты, бела дня, «ПолковникКурц69» едет жене за духами. Никакой он, конечно же, не полковник, в армии не служил, а  вместо боевой и политической подготовки у него была справка из дурки и два года в видеосалоне с Копполой, гнусаво переведенным, но все же прекрасным. Так вот, полковник едет искать подарок, точнее, уже не едет, а кротко, как Борис и Глеб, прижимается к тротуару. А во всю ширину дороги катится – видимо, выехав из страшной сказки, - праздничный, долгий кортеж. Из окон джипов высовываются люди – все, как один, мирные, местные и справедливые, - машут красно-зелеными флагами, что-то не слишком дружеское кричат прохожим и стреляют в воздух. Прохожие тоже пытаются к чему-нибудь прижиматься – к стенам, например, - но напрасно: кортеж, как мы знаем, праздничный, а люди в машинах – мирные, и никого, в отличие от майора, они не убили, а то, что стреляют – ну так весело им, вы бы вот разве не стали стрелять куда попало, если б всю жизнь жили в сказке? И полковник, дожидающийся конца праздника на обочине, в первый раз в жизни жалеет, что он не полковник. Он даже жалеет, что он не майор. И не из автобуса их надо вытаскивать, а расстреливать с вертолетов.

Всем все ясно, и общество, уставшее от начальства (известно же, что у него на уме, у начальства – дом с пальмой, хозяйственная сумка с налом, указивка от еще более высокого чина, а то и просто сонное равнодушие – как можно с этим народом иначе, вы же понимаете), избирает себе героем того, кто остался один против государства, и уже потому, без сомнения, прав. Избирает - и всей толпой идет ему на подмогу.

Но что если материалы всех дел, пусть и вцепились героям в спины, как больные кошки, но на чем-то взаправду случившемся все-таки основаны и нам не врут? Что если женщина с общим лицом была несколько не в себе, и сначала сама заигрывала с водителем, а потом вспомнила, как оно у нее было когда-то, и ее перемкнуло, и она достала нож, который с тех пор и носила? Что если положительный парень, искореняя заразу, бил, пытал, сажал на цепь, отрезал уши, ломал хребты и мочился на то, что еще оставалось, дергаясь на полу, после всех его трудов праведных? Что если аспирантка, шопенгауэр ее разбери, вдруг впала в ярость по адресу собственного ребенка? - матери ведь, бывает, творят такое, что даже Кандалкин, взыскуя дензнаков, им не присочинит. И что если три милиционера, которых убили сердитые, никогда в жизни не то что чужую жену – а даже и триста рублей, сбереженных на пиво, у ящеров не отнимали? И что если там, в автобусе – стрелял тот майор, а другие майоры его потом просто прикрыли, мол, был в другом месте?

Этого не могло быть, потому что этого не могло быть никогда, - терпеливо ответит общество. Коллективное мнение состоит из ветхозаветного человека, а человек этот твердо уверен в одном: правда в том, что находится к нему ближе. Правда в привычном опыте – бытовом, кровяном, социальном, - правда в укладе, в сочувствии к соприродному, правда в своих, не в чужих, в том, что женщины, дети и семьи – святое, а героин, город Грозный и отделение милиции – зло, что насильники из холодильника эксперта-криминалиста, выйдя из электрички «Москва – Вербилки» отправлением в 23.20, прячутся в зарослях между помойкой и гаражами, и если тобой интересуется оперативник, то не поможет и Савинков, все врет Аврора Милосская, а шприц лежит на подоконнике, где ж ему еще лежать, как не там, и, значит, грязный автобус «Ритуал», обгоняя чеченский кортеж, уже едет. Отклонение от раз и навсегда данного нам правильного опыта – это смерть, чтобы жить, надо знать, что бывает вот так и вот так, а вот этак уже не бывает, ведь на том и держится порядок вещей, что Кощейкин ждет денег, и пальма цветет, и в нехороших людей летят камни, и все понятно.

Эта мораль – безусловная, вечная, антихристианская. Новозаветное же учение – радикальное, вызывающее, бесконечно противное всякому «гражданскому обществу», когда бы оно, общество, вообще было в состоянии разобрать, о чем там речь, - настаивает на чем-то прямо противоположном по отношению ко всем этим ягодкам и полковникам, уважаемым людям и здоровому образу жизни, традиционным ценностям и «есть же пределы терпению», консерватизму, привычке, норме, порядку вещей. Истина может быть странной, а правда – далекой, и если вы любите тех, кто мстит за вас милиционеру и джипу с зеленым флагом, то какая вам за то благодарность? – полюбите Копыткина и расстрелянных из автобуса, ведь они – это вовсе не те, со стрельбой на Садовом, тех в автобусе не было, а эти были, поймите, что если они и похожи, то это не значит, что они - те же самые. Это только мир ветхозаветный выстроен на продолжении, сходстве, на том, что я - род, что я - корень, я вместо со всеми, и нам сразу ясно, где зло, а где добродетель, она – во всех нас. А вот новозаветному миру все что-то неясно, и все родное, все положительное – и отличники боевой подготовки, и война за свое человеческое достоинство, и святость семьи, и генофонд нации, и ярость женщины, и справедливость мамули1984, - ему оказывается чуждо, не нужно. И если суд - не тот, что с хозяйственной сумкой, продажный, плохой, насекомый, - а подлинный, народный суд приговорил и достал камни, то человек новозаветный морду кривит, недоволен, дайте мне, мол, другой, высший суд. Да ты че, ты ваще не але, что ли, чем ты теперь недоволен? Мы всех победили – Кандалкина, обвинителя с пальмой, насильника за гаражами, ментов, джипы с флагами, даже цыган со шприцами на подоконнике. Какая тебе еще нужна правда, кто у тебя, шибздика, там не виноват?

Но только это еще не все. Если я не верю ветхозаветному героизму (Самсон убил всех филистимлян, вытаскивал их из электрички «Москва – Вербилки», из автобуса, из отделения милиции – и убивал), если я кривлю морду, когда общество достает камень – то могу ли я сам кинуть камень в них всех, в «Загадочную1978», в «Ягодку1965», в «ПолковникаКурца69», в заикающегося ящера и в Риточкину мамулю? Новозаветное сомнение во всех раз и навсегда данных правилах и традициях тем и ценно, что может быть обращено на себя – иначе чем оно лучше предсказуемой правоты ветхого суда народа? А значит, надо говорить правду и ничего, кроме правды.

Я не знаю, что там случилось в машине. Я не знаю, можно ли было добиться того, чтобы на подоконнике больше ничего не было. Я не знаю, столкнула ли она свою дочь с лестницы. Я не знаю, что чувствует тот, кого приняли в отделение. И что там было в автобусе, я не знаю.

И, вне зависимости от того, бывает ли правота коллективной или одинокой, - мне не все ясно.

• Акционеры Facebook подали в суд на компанию и организаторов ее IPO, обвиняя в сокрытии информации перед размещением акций
• Минюст России собирается уже в будущем году открыть в стране исправительные центры, в которых нарушившие закон люди будут отбывать трудовую повинность
• Чем закончится суд над россиянами в Ливии