ПУБЛИКУЙТЕ НОВОСТИ О ГЛАВНЫХ СОБЫТИЯХ
СВОЕЙ КОМПАНИИ НА EXPERT.RU

Самое интересное за месяц с комментариями шеф-редактора. То, что нельзя пропустить!

Признаки эффективности

«Эксперт-ТВ» 2012

Каковы критерии признания ВУЗа неэффективным? Почему в список попали главным образом гуманитарные учебные заведения? Как планируется проводить реорганизацию ВУЗов, признанных неэффективными и как при этом будут соблюдаться права студентов?

— Здравствуйте, господа. В педагогическом сообществе: и в средней, и в высшей школе — недовольство и деятельностью реформаторов образования, и деятельностью министерства образования довольно давно уже тихо тлело, но за последний месяц, полтора месяца оно стало выходить на поверхность, причем довольно бурно. Пишутся петиции, которые тысячи людей подписывают в интернете, профсоюз студентов выступает за отставку министра Ливанова, делаются публикации, резкости которых раньше не наблюдалось. В частности, одна из публикаций в интернете, статья «Гильотина как эффективное средство от мигрени», написанная выдающимся фольклористом и востоковедом профессором Неклюдовым, вызвала довольно широкий отклик, и мы пригласили автора этой публикации к нам в студию. Профессор Неклюдов сегодня у нас. Здравствуйте, Сергей Юрьевич.

— Здравствуйте.

— Скажите, пожалуйста, почему вот именно в последние недели ваши коллеги и лично Вы вдруг заговорили о своем недовольстве, хотя ничего принципиально нового ведь не происходило?

— Ну, Вы знаете, с одной стороны, есть вполне понятная такая причина, связанная с нарушением психологического комфорта. Психологический комфорт связан с тем, что пока моя хата не горит, то, в общем, можно возмущаться по этому поводу, страдать из-за этого и так далее, но это все-таки, все это, все это горение, весь этот пафос, все такое, оно существует, ну, где-то такое в каком-то другом плане. Есть специфическая категория людей, для которых это становится жизнью. Для людей, занятых конкретными делами, ну, в наших российских условиях, во всяком случае, это жизнью не становится, пока к тебе не постучались. Понимаете?

— Так Вы считаете, что к вам постучались именно в последний месяц?

— К нам постучались в последний месяц. Нет, я не хочу сказать, что раньше была Божья благодать, этого тоже не было. Но раньше, тем не менее, жить было можно. А вот в последний месяц, когда было опубликовано, был опубликован этот список неэффективных вузов…

— Рейтинг высших учебных заведений с признаками неэффективности.

— Да. Неэффективности. Да-да, совершенно верно. И когда мы с изумлением обнаружили свой, в общем, имеющий хорошую репутацию РГГУ там, мы поняли, что дело плохо, что дело идет к какой-то дурной развязке. И здесь уже это стало затрагивать как-то вот лично. Лично я хочу сказать в каком плане. Я старый человек, мне, собственно говоря, жизнь прожита, и я ничего лично сам, по-видимому, ни в каком смысле не теряю. Мне довольно много чего там надо доделать и дописать, для чего мне покой вполне как бы был бы важнее. Но у меня есть дело. Двадцать лет назад, придя в РГГУ вместе с рядом других людей, когда он, собственно говоря, только-только основался, с идеями привести академическую науку в университет, вот, и мы начали свою там деятельность, я пришел, я, как и мои коллеги многие, работал в Академии наук, я работал в Институте мировой литературы двадцать с лишним лет, когда пришел в университет. И здесь было сделано некоторое дело. Ну, сейчас я не буду останавливаться на этом, это довольно специальная штука, но вот Центр типологии и семиотики фольклора, или если общо говорить, Центр теоретической фольклористики, который выстраивался с трудом, со всеми инфраструктурными, так сказать, сложностями, которые надо было сделать, со всеми, так сказать, вещами, которые должны быть у этого центра: публикационные, проектные, теоретические, практические, школы, магистратура, защита диссертаций, аспирантура, — вот все это…

— Это немыслимое количество формальной работы, кроме всего прочего.

— Да. Конечно. И когда дальше бы это вот все развивать и так далее, понимаешь, что завтра придет некий дядя и скажет: все, мы запираем эту дверку на замок, а вы, ребята, разойдитесь.

— Сергей Юрьевич, объясните мне, пожалуйста, человеку невежественному.

— Да.

— Вот то, что вы сейчас сказали, что вот привести академическую науку в учебный университет, это ровно то, что написано на знаменах у Минобра. Значит, каким образом они наезжают всеми четырьмя колесами на то, что делается ровно по их мечте?

— Ну, Вы знаете, дело в том, что на нас, скажем, если локализовать проблему и сказать, говорить не вообще о ситуации с университетами России, о ней надо отдельно говорить, а о нашем университете, то как раз, ну, по крайней мере на внешнем уровне, как раз на нашу научную структуру никто не наезжает. Напротив, нам говорят, что вы, как раз вот вы-то тут…

— Вы хорошие.

— … вы хорошие…

— А у вас левая нога хромает. Да?

— Но у вас есть некоторые, так сказать, вас нужно в других, не очень гуманитарных частях надо бы, может быть, вас от них избавить, может быть, вас реформировать. Ну, по целому ряду причин нам, во-первых, не нравится то, что к нам приходят это делать со стороны и сверху; во-вторых, то, что нам предъявляют тот счет, который… ну, вся эта система рейтингов, о ней много говорилось, писалось, я все это повторять не буду, это отдельная…

— Невозможно про это говорить всерьез, это позорно.

— Это отдельная история. Да, это, так сказать, так. Ну вот, и самое главное, что идея нашего университета, ну, плохо ли, хорошо ли — была идея гуманитарного университета, и составляющие  в нем части, там, экономика, юриспруденция, менеджмент, к которому, может быть, есть какие-то претензии, но, тем не менее, нам бы не хотелось от этого избавляться на самом деле. Улучшать — ради Бога…

— Сергей Юрьевич, тут на самом деле… мы же… Вы не хотите выходить на, не хотели пока выходить на более общий уровень в разговоре об этих проблемах, но ведь это неизбежно. Вот, Вы сейчас затронули самую общую, одну из двух самых общих проблем вообще автономию.

— Да. Да.

— Ведь если вы серьезное заведение, а вы серьезное заведение, репутация у вас более чем достаточная, для того чтобы можно было это сказать вслух, почему вам должны навязывать?

— Вот, в том-то и дело, это я тоже, понимаете… это, это мне непонятно в самом разном смысле. В той статье, которую вы поминали, я писал о довольно важной проблеме, которой довольно мало придает значение общественность, поскольку про нее мало просто знают. Вот есть так называемый ВАКовский список, в который мы должны публиковаться. Это абсолютно произвольно составленный список литературы, который должен публиковаться соискателем, аспирантом и так далее, без чего он не может защитить диссертацию: докторскую, кандидатскую и так далее. Список составлен по непонятным для нас критериям…

— И непонятными для вас людьми.

— И непонятными, неизвестно кто… Это…

— Сергей Юрьевич, ну, это же фирменный знак всего, что делается в реформе образования. Никогда не докопаешься до авторства.

— Авторство… Да, автора, автора, хочется видеть автора, хочется видеть его курикулум вите, хочется видеть его список трудов, хочется видеть его научные заслуги и так далее.

— Я могу, конечно, Вам помочь, но на меня сослаться нельзя, потому что я лицо неофициальное. Я могу Вам сказать, кто это делает в министерстве, я могу Вам сказать, где в министерстве написано их курикулум вите, всех этих людей. Вы с удовольствием обнаружите, что Вы правы, что это не специалисты…

— Да.

— … но официального указания нет.

— Совершенно верно. Это нужно не мне. Это нужно, чтобы это было публично известно. И чтобы не то... чтобы мы обязательно точно знали список этих людей, а то, чтобы все подобные вещи происходили…

— Открыто. Открыто.

— Открыто. И после обсуждения заинтересованным сообществом.

— Это ровно то, что все воют в течение всех этих лет бесконечного реформирования образования. Но как-то воют очень вразброд. Вот никто и не слушает.

— Ну, вы знаете, вот, что сказать, опыта консолидации у нас мало, действительно…

— Да никакого. Давайте разберемся с тем опытом, который складывается в эти недели. Вот ваша статья была очень замечена…

— Да.

— Я видел буквально десятки ссылок, а я далеко не всюду смотрю, ее заметили все, все сообщество заметило, все заинтересованные люди заметили. Удалось ли на фоне этого общего сочувствия вашему тексту что-то сделать совместное. Вы призывали подписывать какую-то петицию. Что с ней получилось?

— Ну, вы знаете, вот, относительно статьи. Еще раз я хочу объяснить свою позицию, так, в двух словах. Я не публицист, я исследователь. Я написал эту статью, первую в жизни публицистическую статью. Я написал ее…

— Я бы Вас взял в штат нашего журнала немедленно за одну эту публикацию.

— Я не мог ее не написать.

— По совету покойного графа Толстого.

— Несколько дней у меня все валилось из рук, понимаете? У меня стояла работа. Я ни о чем не мог думать. Я понял, что пока я этот текст не напишу, я ничего делать дальше, я жить дальше не могу. Вот я его написал. После того, как я его написал, мне стало легче, и он был опубликован. Дальше произошло то, на что я не рассчитывал и то, что я, собственно говоря, не для того писалось… ну, чтобы облегчить душу. Вот. Поддержка была, действительно, очень большая, там, двадцать тысяч этих самых… там небывалый совершенно такой рейтинг, и действительно… и потом ко мне стали обращаться люди, которые стали говорить, что, ну, вот как же, написано, вот даже призывы какие-то есть…

— Да. Вы же призывали к единению. Да.

— Да, совершенно верно. Тогда на базе этой статьи была составлена некоторая петиция.

— Очень короткая, вполне обозримая...

— Очень короткая.

— Народ-то теперь длинное не читает.

— Несомненно. Несомненно.

— Хотя у вас статья длинная, ее прочли.

— Да.

— Но это исключение.

— И эта петиция так как-то понемножку подписывается. Там тысячи две сейчас или около того там подписей. Конечно, это несопоставимо с тем количеством, которые прочитали и сочувственно прочитали статью. Почему подписывают меньше, не знаю. Не очень уверен в том, что до всех доходит информация. Не знаю. Но вот, так сказать, так. Ну, две тысячи тоже неплохо на самом деле.

— Нет, это тоже неплохо. Есть бумаги аналогичного содержания, которые подписывают, там, семь, девять, десять тысяч.

— Семь, девять, да. Да-да-да.

— Да, то есть какие-то тысячи есть. Как Вы объясняете? Просто отсутствием каких бы то ни было оргспособностей у людей возмущенных? Как Вы объясняете невозможность сжать кулак? Что происходит? Ведь на самом деле до шкуры дошло, вы совершенно правы.

— Да. Ну, в некотором смысле неверие в эффективность чего бы то ни было. Последние годы нас довольно сильно научили тому, что что бы ты ни делал, все равно это уходит в песок и…

— А где стоические принципы: делай, что должен?

— Совершенно верно. Люди привыкли делать, что должны, по своей профессии. То, что, так сказать, там, в плане гражданской и общественной деятельности, к этому не очень привыкли. А опыт такой, если брать общественно-политический опыт, связанный, допустим, с наблюдением за выборами или еще чего-нибудь, показывает, что, в общем, в конечном счете, все кончается тем же самым.

— Сергей Юрьевич, вот не соглашусь. В кои-то веки, действительно, было общественное движение наблюдение за выборами между думскими и президентскими в последний раз, так на президентских выборах картина принципиально поменялась. Можно об этом было говорить с кривой ухмылкой, что, мол, недостаточно сильно поменялась, но она поменялась очень явно. Еще два-три таких усилия, она бы поменялась совсем. Но это как-то слишком длинно что ли.

— Длинно, знаете...

— Мы все спринтеры?

— … так ведь фокус-то в том, что, понимаете, мне 72 года, еще два-три срока мне как-то мало светят, понимаете… Я как-то на такую дистанцию…

— Сергей Юрьевич, а давайте я зайду с другой стороны. Вот, уважаемые господа из Минобра (или не очень, кем как), в общем, господа из Минобра говорят: ну, ведь что-то делать надо. Ведь чертова прорва (они другие слова говорят), чертова прорва псевдовузов, которые выдают, тем не менее, дипломы государственного образца, не отличимые от тех, которые выдаете вы или Университет имени Ломоносова. Чего делать?

— Ну, я бы…

— Вот были бы Вы (сохрани вас, Господь, от этого), были бы Вы министром, что бы вы попытались сделать?

— Ну, я бы попытался сделать… во-первых, разделить проблему на две части. Во всем этом есть на самом деле зря соединяемые вещи. Одна вещь называется уголовщина. Если вуз представляет собой не вуз, а некоторую комнату, в которой за деньги выписывают дипломы, это уголовное преступление, которым должны заниматься правоохранительные органы. Это не есть неэффективность, это не есть плохое преподавание — там никакого преподавания нет. И такое, говорят, есть.

— Ну, это крайний случай.

— Говорят, есть.

— Такое есть, но это крайний случай. Это не массово.

— Это раз. Второе, значит, существует система, коррупционная система внутри вузов, подозреваю, что вузов вне этой коррупционной системы нет, а если какие и есть, то скоро будут все равно. Видимо, это как все государство. Ну, с коррупцией, с взятками, например, и так далее надо опять-таки бороться. По-моему, на это существуют средства не внутриуниверситетские даже, понимаете?

— А вас к внутриуниверситетским не призывают. Вас призывают к внеуниверситетским. Мы вас закроем и все.

— Почему закрыть? Понимаете…

— Сольем. Реорганизуем.

— … в чем дело. Наличие одного коррупционера, одного взяточника или не одного взяточника, или одной кафедры, которые берут взятки, не говорит ничего обо всем вузе в целом. Вот, я работаю 20 лет в РГГУ, ну, поверьте мне, я много слышал о том, что где-то берут взятки, без имен, я ни разу в своей практике (я преподаю, у меня там масса была разного рода административных дел, понимаете), я ни разу не сталкивался с взяточничеством и так далее. Что это значит? Это значит, что это не есть тотальная, понимаете, система, есть нездоровые части.

— Вы же правильно сказали: давайте разделим.

— Да.

— Давайте коррупционную тему вообще сейчас оставим. У нас слишком мало драгоценного времени.

— Вот. Вот. Вот. Вот мы и оставили…

— Забыли про нее. А вот именно с плохими вузами, заведомо плохими, которые где-то там под забором готовят плохих якобы экономистов, якобы менеджеров…

— Да. Да.

— … они отвлекают молодежь, дурят им голову, молодежь становится необучаемой потом, потому что они не умеют учиться.

— Вы знаете, я думаю, что на самом деле для этого должно быть составлено причем путем широчайшего обсуждения некоторое профессиональное открытое экспертное сообщество с выделением соответствующих профильных экспертных комиссий, которые бы проделали эту работу. Это медленно, это долго, это трудно, но это только так, никак иначе. Вот эти такого рода институции, это можно проделать, это не очень даже, не безумно сложно придумать это. Понимаете, я понимаю, что у нас среди наших ученых людей, причем это обязательно должно быть с включением Академии наук и вообще научных структур как таковых, где это дело обстоит несколько чище, по всей видимости, там не за что брать взятки, я бы сказал так, ну вот, понимаете, у нас полно псевдодиссертаций. У нас полно псевдостепеней и так далее.

— О, сейчас волна идет. Ну, Вы знаете лучше меня.

— Очень все это инфлированно, так сказать, или как сказать?

— Обесценено.

— Девальвировано, скорее так. Обесценено, там, и все прочее. Но все-таки, вот если взять так на круг, все-таки это сообщество, которое вполне способно выделить из себя наиболее авторитетную часть. Более-менее кто сколько стоит, мы знаем. И все сообщество это знает.

— Сергей Юрьевич, позвольте вопрос совершенно бестактный. Вот Вы, представитель ученого сообщества…

— Да.

— … Вас включают в такую комиссию. Вы будете готовы тратить свое время на ревизию провинциальных вузов?

— Ну, придется.

— Вы готовы?

— Ну, придется. Да, конечно. Почему нет? Почему нет? Ну, я готов это делать по своей специальности.

— Ну, естественно, не про физику речь, конечно.

— Разумеется, да. По своей специальности я… когда есть такие комиссии, знаете, в Академии наук, когда, так сказать, они и поныне существуют, проверки научной деятельности, они очень формальны. Но я участвовал в таких комиссиях, более-менее представляю себе…

— Они дают какую-то разумную работу или чисто бумажки кладут?

— Ну, в нынешней, в нынешней системе, скорее всего, нет, но мне повезло в том смысле, что я попадал в те институты, работу которых я хорошо знаю и вполне положительно оцениваю. Понимаете, у меня к ним не было вопросов, это мои коллеги много-много лет знакомые…

— Вы работали с институциями, с которыми Вы работали и повседневно?

— Да.

— Ну, это гораздо проще, конечно. Приехать куда-нибудь в Томск и начать работать с университетом, который ты никогда в глаза не видел, гораздо сложнее.

— Нет,  я понимаю, да. Но, тем не менее, я не вижу другого. С одной стороны, такого рода санация, такого рода оптимизация (простите за это неупотребимое слово), она, импульс от нее и ее, так сказать, вообще исходные матрицы, они должны идти от экспертного сообщества, гласного, известного и желательно выбранного, а не назначенного сверху, понимаете?

— Вот, видите, как хорошо, вот, все, что сейчас делается, делается ровно поперек ваших рекомендаций.

— Ну, вот, совершенно верно.

— По каждому слову строго ортогонально.

— Да. К сожалению.

— Хорошо, давайте к другой стороне. Тут опять же обиду, оскорбленность, гнев вызвал сам министр Ливанов, который несколько раз подряд заговорил о том, что те вузовские преподаватели, которые получают 20-30 тысяч, это не преподаватели, а Бог весть что. Потом он высказался еще более определенно. Вот, в прошлое, кажется, воскресенье или позапрошлое, уже позапрошлое, высказался, что весь преподавательский корпус высшей школы в России в целом (как он выразился, именно в целом) не соответствует современным задачам. Значит, что ничего этого говорить министр не имеет никакого права, это, я думаю, обсуждать тут нечего это понятно. Но давайте попытаемся понять, что он, собственно, хотел сказать. Видимо, с гуманитарным образованием не так хорошо, как хотелось бы, он не сумел аккуратно выразиться. А если аккуратно, так Вы лучше его знаете, что, действительно, огромная часть преподавательского корпуса высшей школы не первосортные люди, не первосортные ученые это с одной стороны; я не готов разделять мнение о том, что качество ученого и качества преподавателя это одно и то же, скорее всего, нет.

— Нет. Нет.

— Ни с какой точки зрения огромный процент вузовских преподавателей не радует. Ну, а чего вы хотели? По меньшей мере, четверть века отрицательной селекции. Значит, кто-то из принципа, из принципа держал фронт, для кого-то это призвание и служение, а кто-то плюнул на все, опустил руки, плывет по течению, их много.

— Да.

— Чего делать, если по-хорошему? Вот, Вы справедливо пишете, что немыслимо малые деньги платят вузовским преподавателям и феноменально высокая нагрузка, не позволяющая всерьез говорить о повышении его уровня.

— И дикая бюрократизация, которая совершенно.

— Да, ну, бюрократизация, теоретически говоря, может быть отменена так же, как введена взяли, щелкнули крючком. Теоретически.

— Ну, может быть. Теоретически может.

— А вот эти два. Что делать? Взять столько денег, чтобы платить больше, а нагрузку давать меньше, никто столько денег не даст. Это очевидно, это можно не обсуждать. Хочется, да, не дадут. А что делать тогда?

— Ну, понимаете, в чем дело. Есть вопросы, которые я могу обсуждать как-то более-менее профессионально. Есть вопросы, которые ко мне не имеют отношения. И я не могу обсуждать бюджет, скажем, например. Я не могу обсуждать, сколько из этого бюджета уходит не туда, куда нужно уходить. Тем не менее, надо сказать, что если пафосно говорить о достоинстве страны, то страна, которая тратит, вот такая страна, как наша, которая тратит столько денег, сколько она тратит на образование, это постыдно. Это постыдно. И  это должны понимать все, понимаете? Поэтому сказать, что, нет, давайте мы теми же крохами, но сделаем так, чтобы мы были выше Америки, это чушь, этого не будет просто. Это одна сторона дела. Вторая сторона дела заключается в том, что среди преподавателей вузовских и школьных, и каких угодно есть плохие, средние и хорошие. Хороших мало, меньше, средних, видимо, подавляющее большинство, плохих очень тоже достаточно много, но все-таки, видимо, меньше, чем средних. С этой ситуацией сделать ничего нельзя, кроме как, действительно, постепенно привлекать в эту область, простите, более достойными деньгами и более достойными условиями людей. Тогда качество будет повышаться. Ничего здесь, других вариантов нет. Но при этом я абсолютно не считаю, что если есть плохой вуз, например, как и плохая школа, в котором плохие преподаватели плохо преподают, что если этот вуз закрыть, то станет хорошо. Нет, от этого не станет хорошо.

— Не станет.

— Потому что студенты…

— Ну, это тот же самый подход: нет человека нет проблемы. Проблема есть.

— Да. Человек, который не пошел в вуз, потому что ему некуда было пойти, он останется неучем. Так же, как и человек, который не пошел, когда закрыли школу как неперспективную, он остался неграмотным. Вот это то же самое, понимаете? Лучше пусть кончают пока плохие вузы. Это лучше, чем никакой. Понимаете? Другой вопрос, повторяю, санация нужна, нужна компетентная экспертиза, все правильно, реформировать нужно, все это нужно делать, но у государства есть социальные обязательства. Мы бедное государство по уровню жизни населения, мы не можем просто так, понимаете, все сосредоточить, расставить по нашей стране 50 Вышек и сказать, что этого достаточно, остальные пошли вон. Куда они пойдут?

— Очень, очень правильный вопрос. Тут пока я, повторяю,  больше занимался школьным образованием, многие говорят разными словами любимую фразу директора Ямбурга: экономите на школах, будете тратить на тюрьмы.

— Да.

— Собственно, то же самое ведь…

— Абсолютно то же самое. Абсолютно то же самое. Как я понимаю, с средним профтехобразованием у нас хреново, хуже некуда просто.

— Его просто убили, да.

— Да, его нет. Куда пойдут эти молодые люди после десятилетки, если они кончат десятилетку, поскольку с десятилетками тоже проблемы. Если у нас будут закрываться педвузы, у нас не будет педагогов. Скажут: раз педагогов нет, так и школы зачем? А школ нет, ну, и педагоги не нужны.

— В общем, в конце концов, когда все сводится к кладбищу, ничего и не нужно. Все хорошо.

— Разумеется. Да, конечно. Полный покой.

— Вы верите в то, что… верите нехорошее слово… вы надеетесь на то, что поднимающаяся сейчас в педагогическом, научном сообществе волна протестов к чему-то приведет?

— Ну, вы знаете, у меня есть две умеренно-оптимистические надежды, я бы сказал так, очень умеренно.

— Замечательно.

— Одна умеренно-оптимистическая надежда — то, что есть неизвестная нам, но явно существующая планка общественного настроения, на которую далее не реагировать нельзя, и тогда возникают коррекции. Нет, не возникает резкого, так сказать, изменения отношений. Но возникают коррекции, которые дадут возможность хотя бы отдышаться, понимаете? Ну, хотя бы что мы сейчас должны сделать, чего должны достичь — не допустить разрушения, понимаете? Вот это.

— Абсолютно согласен.

— Не допустить разрушения. Построить потом будет если не невозможно, то страшно трудно.

— И вторая Ваша оптимистическая надежда?

— Вторая оптимистическая надежда, она более такого общего и широкого… ну, как-то смутная вера в… как вам сказать, в инстинкт самосохранения нации. Потому что дело в том, что происходит, это гибель…

— Да.

— … это гибель нации.

— Не образования, а нации. Совершенно верно.

— Нации. Потому что нация — это еще и образование в огромной степени, потому что, вы понимаете, тут я могу сказать из той области, которой я занимаюсь, понимаете, есть сообщество, в которой… эту этническую общность составляет определенная, так сказать, фольклорно-мифологическая традиция, есть такие, сейчас их почти нет, но во всяком случае в большой степени, да, это их багаж. Мы живем в другом обществе (я надеюсь), что у нас, значит, наш багаж как страны уже определенного типа, в ней определенный, так сказать, культурный фонд и определенный образовательный фонд составляет суть нации…

— Его надо сберечь.

— Если его не будет, если его не будет, если это устранить, потому что уйдет и культура. А вот отрицательное отношение к гуманитарному образованию, судя по этому списку…

— Оно, собственно, эту культуру и убивает.

— Оно ведет, собственно, собственно к этому.

— В статье профессора Неклюдова, которую мы сегодня несколько раз вспоминали, цитируется Хармс. Я тоже хочу процитировать Хармса, у него есть великий рассказ про человека в сундуке. Там у него жизнь побеждает смерть неизвестным науке способом. Мы с сегодняшним нашим собеседником надеемся, что жизнь культуры нации, образования нации, самой нации победит смерть каким-то пока непонятным нам способом. Всего доброго.

Подписаться на «Эксперт» в Telegram



    Реклама



    ИТС: сферы приложения и условия эффективности

    Камеры, метеостанции, весогабаритный контроль – в Белгородской области уже несколько лет ведутся работы по развитию интеллектуальных транспортных систем.

    Курс на цифровые технологии: 75 лет ЮУрГУ

    15 декабря Южно-Уральский государственный университет отметит юбилей. Позади богатая достижениями история, впереди – цифровые трансформации

    Дать рынку камамбера

    Рынок сыра в России остается дефицитным. Хотя у нас в стране уже есть всё — сырье, поставщики оборудования и технологии

    Когда безопасность важнее цены

    Экономия на закупках кабельно-проводниковой продукции и «русский авось» может сделать промобъекты опасными. Проблему необходимо решать уже сейчас, пока модернизация по «списку Белоусова» не набрала обороты.

    Новый взгляд на инвестиции в ИТ: как сэкономить на обслуживании SAP HANA

    Экономика заставляет пристальнее взглянуть на инвестиции в ИТ и причесать раздутые расходы. Начнем с SAP HANA? Рассказываем о возможностях сэкономить.

    Армения для малых и средних экспортеров

    С 22 по 24 октября Ассоциация малых и средних экспортеров организует масштабную бизнес-миссию экспортеров из 7 российских регионов в Армению. В программе – прямые В2В переговоры и участие в «Евразийской неделе».


    Реклама