Москва и мертвечина

Культура
«Эксперт» №28 (241) 24 июля 2000

Книга прозы Д. А. Пригова под названием "Живите в Москве" вышла в издательстве НЛО. Роман весом более чем в полмиллиона знаков - действительно весомый вклад в современную мемуаристику, хляби которой разверзлись, и потоп близок.

В 1989 году в сборнике "Молодая поэзия" был помещен цикл стихотворений Д. А. Пригова, посвященных Москве и москвичам. Дмитрий Александрович в то время только начинал переходить из подпольно-тамиздатного мирка в мирок премиально-официальный. Его поэзия, впрочем, уже тогда вряд ли воспринималась как "молодая" - автор представал сложившимся мастером в ореоле веселой славы. Но до рукотворного памятника - концепта с оркестром в сотни тысяч строк - было еще далеко. Прошло десять с лишком лет. С момента явления народу Пригов приобрел целую гамму статусов: от лектора-гастролера до участника телешоу, затыкая собой все бочки подряд, да так, что молотком не вышибить. Им восхищались, его поносили, ставили в пример и швыряли на свалку истории, но в результате он никуда не делся, а взял да и написал "рукопись на правах романа". Как ни кричи, как ни хохочи, а если уж и Пригов стал подчеркивать красным карандашом на полях истории, значит, хоть какая-то история дошла до точки.

Все объекты, опознаваемые автором, перелетели в роман из стихов, вот только поэтически-условная улыбчивость сменилась вдруг непустотной грустью, от Пригова вроде нежданной. Тема Москвы как центра мира, в котором непрерывно происходят катастрофы вселенского масштаба, но жизнь продолжается несмотря ни на что, знакома. Но если в стихах Москва рушилась, москвичи гибли, а потом вдруг оказывались в райских садах уже какой-то небесной Москвы, и все это тонуло в море иронии, то сейчас приговский текст не оставляет лазеек. Все серьезно. И сквозь привычное косноязычие и массу оговорок, сквозь угловатую, фантасмагоричную прозу, колеблющуюся, как тот "гриб" в стеклянной банке из старой коммуналки, проступает дикая реальность.

Чтение вначале спотыкается. "Тьфу ты, и зачем он полез в большую форму?" - ругается внутренний сноб. Но очень скоро начинают проступать какие-то цветные пятна, затем они соединяются расплывающимися акварельными линиями, и вот встает во всей красе нечто чудовищное. Москва, столица нашей Родины, пожирающая и извергающая самое себя, где по высохшему руслу реки бредут неизвестно куда толпы пилигримов, а то вдруг выползает из дверей страшный хулиган Жаба, плюющийся ядовитой слюной, или завуч-садистка избивает и щупает раздетых догола провинившихся школьниц, или некий худой, желчный, плохо одетый товарищ, попавший прямо из ГУЛАГа в ЦДЛ, кричит злобно, обращаясь к представительному докладчику: "Ты стукач! Стукач!" Книга Пригова напоминает калейдоскоп, в котором вместо цветных стеклышек - кусочки живой плоти. Ощущение в целом страшное - живая, так сказать, мертвечина.