Вне системы, внутри страдания

Книги
«Эксперт» №29 (242) 14 августа 2000
Такой книги о революции и терроре мы еще не читали

Николай Пунин умер в 1953 году в концентрационном лагере для нетрудоспособных у Полярного круга. Он прожил 65 лет и был крупнейшим искусствоведом самого широкого охвата явлений - от Византии и Ренессанса до кубизма и супрематизма - и одновременно фигурой первого плана в русском авангарде.

Он был из тех штучных людей, которые ни при каких обстоятельствах не могут "сыграть роль". Холодный огонь трезвого скептицизма выжег из его состава все примеси, оставив "чистое вещество". Его зрение, как оптика для "спектрального анализа" вещей, почти не реагировало на отвлекающие приманки. Это лишило его сродства со всем, что "не он". Любых присосков, через которые он мог бы слипнуться с каким бы то ни было символом - или с историей, куда она ни поверни. Его скепсис был полным, плодотворным и всепобеждающим.

Кокетливое и слащавое название книги "Мир светел любовью", прибавленное составителями к непритязательно честному "Дневники. Письма" не то в качестве эпиграфа, не то оправдания, ни из чего не следует. Ни сам Пунин с его бесстрашным, а потому бесстрастным, а потому жестоким наблюдением над любовью, ни те, кого он любил, ничем это красивое заявление не подтверждают. Треугольник жена-Пунин-Ахматова, так же как поздние отношения с молодой возлюбленной, выкованы из чувств высокой пробы, но темного блеска. Условно книгу можно разделить на три примерно равные части: молодость до революции; сближение с революцией и сближение с Ахматовой; террор-блокада-эвакуация-лагерь. Первая отличается от подобных, написанных молодыми, одаренными, воспитанными на густом символизме людьми лишь более или менее индивидуальными чертами. Вторая с неотменимой достоверностью и убедительностью передает творческое напряжение магнитного поля, созданного революцией, и магнитного поля, создаваемого поэтом. Завершись этим книга, уже можно было бы говорить о ее исключительности и полноте. Но последние сто двадцать страниц открывают еще одно измерение, и она становится универсальной - как все редкие настоящие книги.

Образ Ахматовой в изображении Пунина, вероятно, самый подлинный из существующих вне ее стихов, во всяком случае самый понятный. Не "королева" почти всех поздних воспоминаний о ней, не "монахиня и блудница" ранних. Веселая, нежная, редкого ума, ни на чье не похожего остроумия, предельно свободная, не от мира сего. Их роман и близость, долгие, накаленные, щедро вознаграждающие, но еще больше мучительные, поместили всю его жизнь в уникальную перспективу и задали ей уникальную точку отсчета, но отнюдь не "вылепили" под себя, не подчинили себе. "Из разных форм благодарности, - подводил он итог через несколько лет после разрыва, - я, во всяком случае, обязан ей одной - я благодарен ей за то, что она сделала мою жизнь второстепенной".

Честность и цельность были присущи ему от природы. Случаи вольной или невольной измены им он осознавал как собственную слабость и неправоту. Всякое его убеждение было личным, и когда он писал своей последней подруге: "Из многочисленных свойств, характеризующих