Экстраординарность ординарного

Книги
Москва, 25.09.2000
«Эксперт» №36 (248)
"Моя биография" Чарли Чаплина в 2000 году

В середине уходящего столетия все советские школьники, и я в их числе, знали наизусть и пели хором, а чаще - перебивая друг друга, куплеты: "На палубе матросы курили папиросы, а бедный Чарли Чаплин окурки подбирал". Всемирно популярная рифма матросен-папиросен и всемирно популярная мелодия, подхваченная у взрослых, которые вживе слышали ее в кино, поднимали нас, никогда чаплинских фильмов не видевших, вровень со всем миром. В частности - со Сталиным в Кремле, постоянно их смотревшим. Иначе говоря, "Чарли-Чаплин" был для нас петушиным словом, паролем, заклинанием, явлением не то природы, не то потусторонних сил, ожившим фантомом - и в то же время самым запростецким субъектом, над созданием которого потрудилось все человечество. Был никем и любым. Для нас и, как мы узнали, когда подросли, для всего мира.

Всс, что ни делали люди в ХХ веке нового - в науке, в искусстве, в сферах интеллектуальной, идейной, социальной, теоретически и на практике, - так или иначе ориентировалось на экстраординарность, часто даже на экстравагантность. Творчество немыслимо без преодоления и, в конечном счете, отказа от уже созданного и принятого, но "атомный век" превзошел тут все прежние рекорды. "Прошлое" сделалось мальчиком для битья, предметом демонстративной неприязни, отталкивания, издевательств. Отныне избавляться от сорняков надо было с самолета, бомбе - быть водородной, сперматозоиду - встречаться с яйцеклеткой в пробирке. Музыке предлагалось звучать немелодично, портрету выглядеть двуносым. Сознанию - течь. Любовь стремилась сменить полюса, убийство - вызывать сочувствие. Такие категории, как интимность, переходили в распоряжение эстрады, индивидуальное приносило радость, только сливаясь с массовым, личное - с публичным.

Коллизию между этой тягой прочь от простых основ, заложенных в человеческой природе, и этими первичными основами и сделал Чаплин сюжетом своего искусства. Как змея, настигающая свой хвост, необычайность, доведенная до края, утыкается в обыкновенность, с которой началась. Экстраординарности эпохи он противопоставил ординарность гомо сапиенс, извечную и неизменную. Гигантизму - миниатюрность, важности - неловкость, прожженности - наивность, силе - удачливость. Голиафу - Давида. Технически вынужденно, но в замысле именно этого и желая, он изображал жизнь черно-белой и кадрированной, как ее видят дети и подростки. Технически вынужденно, но в замысле именно к этому и стремясь, отменял тотальной бессловесностью немого кино тотальную ложь слов.

Он напяливал на себя маску - как делают все, чтобы обмануть действительность, чтобы не дать ей, хищно выискивающей во внешности слабость, хрупкость, беспомощность, одержать верх и погубить. В его случае это был котелок, усики, трость, спадающие брюки, башмаки не по размеру - смесь элегантности и нищеты, старающаяся сбить судьбу с толку. Но возможности кино позволяли оставаться этой маске также и физиономией, живым лицом. Открывая, кто он, он проигрывал жестокости жизни, но с лихвой возмещал ущерб, выигрывая в че

У партнеров

    «Эксперт»
    №36 (248) 25 сентября 2000
    Бензин
    Содержание:
    Тема недели
    На улице Правды
    Реклама