Триер раздора

Анна Наринская

"Танцующую в темноте" смотреть нужно, любить трудно

Когда пойдете смотреть "Танцующую в темноте", не берите с собой мужа (вариант: жену), близких друзей или кредиторов. В общем, тех людей, отношения с которыми вам дороги. Судите сами, премьера фильма состоялась меньше двух недель назад, а мне уже известны две супружеские пары, в спорах об этом произведении дошедшие почти до развода, несколько разбитых дружб и одна не состоявшаяся выставка: прорыдавший в течение всего фильма спонсор послушал-послушал плюющегося и ругающегося художника, утер слезы батистовым платочком, развернулся и ушел вместе со своим толстым кошельком.

Или, например, я (идиотка!) - пригласила на премьерный показ "Танцующей" одного, ну скажем, очень важного для меня человека... Но прежде чем поведать читателю об этом неудавшемся празднике, необходимо сделать одно предуведомление.

Про что

Тем, для кого поход в кино на корню испорчен, если им заранее известно, чем фильм закончится, эту заметку лучше не читать. Потому что писать о "Танцующей в темноте", не обсуждая содержания, - дело бессмысленное. Этот фильм во многом к содержанию и сводится. То есть имеются там, конечно, и фирменная триеровская ручная "прыгающая" камера, и "сюрреалистический мюзикл" с пением исландского соловья Бьорк, и ее же потрясающая актерская игра, и перекочевавшая из "Шербурских зонтиков" Катрин Денев в роли "феи-крестной", и американский полицейский, до смешного похожий на Билла Клинтона... Но все это Триеру нужно лишь для того, чтобы на нас сильнее подействовала следующая история: слепая эмигрантка из Чехословакии Сельма (Бьорк) выбивается из сил на американском заводе, чтобы заработать на операцию для своего слепнущего сына. Ее домохозяин (тот самый полицейский) крадет у нее всю накопленную сумму, и Сельма, отнимая эти деньги, убивает его, нанеся ему тридцать пять ранений. Ее арестовывают, присуждают к смертной казни через повешение. Вешают. Все. Или почти все - стоит упомянуть еще, что режиссер не только со всей очевидностью на стороне своей героини-убийцы, но и прямо-таки без обиняков дает нам понять, что она - святая. Теперь все. Все, потому что в случае с "Танцующей" извечный школьный вопрос: "Что хотел сказать художник?" - оказывается сведенным к еще более краткому: "Что сказал художник?". Ответ: "Он сказал, что главное - любить, что за любовь простится все". - "Садись, правильно".

Эта идея (к слову сказать, поднятая Триером на щит уже в 1996-м в "Рассекая волны") ни у кого особых возражений не вызывает. То есть возражения она вызывает уже более полутора тысяч лет, с тех пор как блаженный Августин произнес свое "Ama et fac quod vis" ("Люби и делай что хочешь"). Во время оно за приверженность этой мысли жгли на кострах. Но за прошедшие годы страсти успели поутихнуть. А новые страсти, то бишь бешеное раздражение противников фильма "Танцующая в темноте" (который в одном респектабельном издании даже сравнили с "экспериментами над людьми и фашистской гинекологией"), вызывает не идея, а метод, которым Триер заставляет зрителей этой идеей проникнуться. Потому что он, что греха таить, нами манипулирует.

Как

Пора признаться: мне этот фильм очень нравится. Я посмотрела его в первый раз летом на кинофестивале и просто обалдела. Мне показалось, что наконец-то со мной без обиняков и финтифлюшек заговорили о важном. Обращаясь при этом не к чувству юмора или интеллектуальному багажу, а прямо к сердцу. И на этот раз я не без волнения предвкушала, как буду негодовать в такие-то моменты и хлюпать носом в такие-то. Так оно и получилось. Из соседнего кресла, как мне казалось, время от времени тоже доносилось подозрительное сопение. Я мысленно обрадовалась, что сердца наши бьются в унисон, но тут Бьорк повели на казнь, и все остальное стало мне безразлично.

Зажгли свет, и притихший народ повалил на выход. Толпа разлучила меня с моим спутником, и встретились мы уже на улице. В свете фонарей его глаза блестели. Но не от слез, а от гнева. "И эту банальную мыльную оперу ты называешь гениальным фильмом?" - грозно спросил он, став на мгновение очень похожим на американского прокурора, недавно обвинявшего несчастную Сельму-Бьорк во всех смертных грехах (причем в убийстве не без основания).

Насчет мыльной оперы возразить мне было нечего. Действительно, "Танцующая" прямолинейна чуть ли не как "Просто Мария". Противостояние плохих и хороших, имущих и неимущих, сытых и голодных - чем не "мыльная" коллизия? Хотя, может быть, эта "плоскость" раздражает нас еще и потому, что мы от нее совсем отвыкли? Последние десятилетия безраздельного царствования намеков, насмешек и сантиментов наизнанку (типа фильмов Тарантино, устраивающего из убийства потешное зрелище, над которым не зазорно животики надорвать) отучили нас воспринимать простые "трогательные" истории. Прямая речь и прямое действие стали нас раздражать.

"Как раз против простой истории и простых истин я ничего не имею, - возразил мой друг. - Но я не хочу, чтобы мне их навязывали, давили на болевые точки, чтоб я в нужный момент заплакал, а в нужный разгневался". На это мне опять возразить нечего. Разве только, что нажимать на такие точки - исконная прерогатива искусства, а нажимать на них таким способом, как это делается в "Танцующей", его фирменный прием на протяжении уже ста пятидесяти лет. И разве не жал на них Достоевский, убивая в "Братьях Карамазовых" маленького Илюшеньку Снегирева - единственную надежду несчастной семьи, в которой, заметьте, отец - полуюродивый, мать - ненормальная, а сестра - инвалид? Конечно, жал, да с такой силой, по сравнению с которой триеровские прикосновения - просто отеческая ласка. Правда, некоторые умные люди за это Достоевского ругали. Лев Шестов писал, что "жестокий талант" ни перед чем не остановится и будет как угодно мучить и унижать своих героев, чтобы внушить людям, "что можно служить 'добру' и 'злу', что он сам служит 'добру' - и потому очень достойный человек, а другие служат 'злу' и - недостойные люди". Нельзя сказать, чтобы к Триеру это высказывание совсем не относилось.

В последний раз сурово смерив меня взглядом, важный для меня человек направился к своему автомобилю. Я хотела было броситься за ним, но дорогу мне преградила только что вышедшая из кинотеатра молодая пара. Девушка громко всхлипывала, а молодой человек сердился. "Дура! - кричал он. - Они же там ненастоящую тетку мучают, а ты плачешь. Как собака Павлова". Я остановилась. Начет того, чтобы собака Павлова плакала, в мое время в школьных учебниках не сообщалось. Потом до меня дошло: ведь он, в общем-то, прав. В каком-то смысле Триер нас за собак Павлова держит. И правильно держит. Ведь все рефлексы в нужных местах срабатывают, хоть режиссер и не скрывает, что реальностью здесь и не пахнет. Какая тут реальность, когда "Танцующая" с встроенными в нее вокально-танцевальными видениями Сельмы сделана прямо-таки по классическому оперному сценарию: с обязательными ариями и балетными вставками. Но этого мало - устами "нехорошего" адвоката Триер прямо говорит: эту историю (слепая мать убивает ради слепнущего сына) можно хорошо продать. Люди на нее клюнут. Вот они и клюют. На "Травиату" тоже клевали. Мыльная опера всего лишь ярлык. "Травиата" - опера тоже из мыльных. Мелодрама. Но поднятая до уровня искусства средствами искусства же. И люди тоже плакали, но на Верди почему-то не злились.

Зачем

Когда я подошла к машине, мой оппонент уже включил зажигание. "И вообще твой Триер какой-то большевик, - пробурчал он, пристегиваясь. - Только чтобы его неновую мысль услышали, ни героини своей, ни зрителей не пожалел. Это типичное 'цель оправдывает средства'".

Триер действительно придерживается весьма левых настроений. Про своих мать и брата он говорит, что они "настоящие коммунисты московского толка". Так что какая-то душевная близость с моими соотечественниками у него вроде бы должна быть. Во всяком случае, в России этот фильм смотрится не так, как на Западе. Там зрители осуждены ассоциировать себя с "сытыми", несчастную голодную Сельму убивающими (каннский истэблишмент это так напугало, что они сразу же откупились "Золотой ветвью"), а мы как раз больше ощущаем себя Сельмой, чем ее гонителями... Тут я поймала на себе удивленные взгляды прохожих: я разговаривала сама с собой. А машина, к водителю которой я обращалась, уже пересекала перекресток.

Но. Милые ругаются - только тешатся. Так что, может, начиная свою грустную историю, я была не права: возьмите кого-нибудь на фильм "Танцующая в темноте". Если в ваших отношениях не хватало драматичности и конфликта, то так они почти гарантированно появятся.

Статьи на тему: «Синематография»