Без Рихтера, с Прустом

Культура
«Эксперт» №48 (308) 24 декабря 2001
"Декабрьские вечера" в двадцать первый раз подтвердили свою репутацию элитарного музыкального форума

С завидным постоянством каждый год с 1 декабря и до самого Нового года в ГМИИ им. Пушкина выступают отечественные и зарубежные музыканты первой величины. Так двадцать один год назад задумал Святослав Рихтер и назвал цикл концертов камерной классической музыки в уютном Белом зале Пушкинского музея "Декабрьскими музыкальными вечерами". Два десятилетия на сцене одни и те же исполнители, а в зале одни и те же ценители "живой" музыки. И два десятка лет на каждом концерте фестиваля - аншлаг и билетов туда не достать. Все тринадцать фестивальных концертов нынешнего года не стали исключением.

Игра в бисер

"Декабрьские вечера" 2001 года были омрачены отменой уникального концерта - на 4 декабря было назначено выступление сопрано Барбары Хендрикс - оперной примы, имеющий эксклюзивный контракт с EMI Classics, артистки, которую знают подмостки "Метрополитен-опера", "Ла Скала", "Ковент Гардена" и "Гранд-опера". Буквально за пару дней до выступления выяснилось, что певица сломала ногу и не может вылететь в Москву. Возможно, потеря звезды на любом другом музыкальном форуме привела бы к провалу фестиваля, но с "Декабрьскими вечерами" этого не произошло. И потому, что остальные участники - звезды: альтист Юрий Башмет с ансамблем "Солисты Москвы", канадская певица Доминик Лабель, виолончелистка Наталья Гутман и другие, и потому, что у фестиваля есть свой секрет, свое ноу-хау - он уникален своей организационной идеей.

Во всем многообразии музыкальных фестивалей можно выделить их два основных вида - фестивали современной музыки, где демонстрируется и диктуется музыкальная мода (к примеру, Дармштадтский музыкальный фестиваль или "Варшавская осень") и фестивали классической музыки. Но если в первом случае отвергаются любые рамки - от участников требуется новаторство в чистом виде, то для того, чтобы сделать цельным фестиваль классики, необходимо определить тематику концертов. Как, например, фестиваль вагнеровских опер (Байрейтский фестиваль) или фестиваль арфистов (фестиваль О`Кэролана в Ирландии).

"Декабрьские вечера" - проект уникальный, ибо акцентирует внимание не на исполнителях и даже не на музыке, а на ее связи с другими видами искусства. Идея элитарных российских "Вечеров" сродни "игре в бисер", о которой писал Герман Гессе. Главные действующие лица фестиваля - сами зрители. Именно они должны сплести воедино живописные и музыкальные образы. Слушателям предлагалось то разглядеть творца через призму его картин и его же музыки (как в случае с живописью и музыкой Чюрлениса, картинами и камерными сочинениями Шенберга). То соотнести динамику произведений Бетховена с экспрессией офортов Рембрандта, то расшифровать образы музыки XX века (Стравинского, Бриттена, Шостаковича и Прокофьева) в линиях рисунков Анри Матисса. Директор музея Ирина Антонова, загадочно улыбаясь, всегда говорит, что каждый раз они изобретают фестиваль заново, но никогда не стремятся иллюстрировать музыкальную программу живописной.

В этом же году главным "участником" "Декабрьских вечеров" стал не м

В сторону живописи

Решив посвятить нынешний декабрь всему новому, что родилось во французском искусстве в конце XIX - начале ХХ века, музейщики приурочили к музыкальным вечерам выставку "В сторону Пруста". Выставка состоит из двух частей - экспозиции, посвященной творчеству Марселя Пруста, и полотен Клода Моне, в основном они взяты из постоянной экспозиции ГМИИ.

Спору нет, и тот и другой герой выставки олицетворяют поворотные моменты в культуре своего времени. Конечно, Клод Моне был не первым, кто начал живописные эксперименты с солнечным светом, но именно его картина дала имя целому направлению, во многом изменившему представление о сути живописи. Именно он, как-то остановившись в Гавре, по дороге из Лондона, написал знаменитое полотно "Впечатление. Восход солнца" (Impression. Solei levant), из-за которого критики, пришедшие на художественный салон 1874 года, и окрестили выставленную там живопись Мане, Дега, Сислея и Моне "импрессионизмом". Клод Моне, по замыслу организаторов выставки, и должен был указывать направление "в сторону" своего младшего современника Марселя Пруста.

Однако никакой преемственности между живописным миром Моне и тем, что окружало Пруста, когда тот отправился на поиски утраченного времени, не было. К тому моменту проклятия и восторги, которыми сопровождалось рождение импрессионизма, были уже далеко позади и Моне уже превратился в признанного мэтра вчерашнего дня; гостиные парижских особняков наполнялись полотнами Джованни Больдини, Жана-Луи Форена - модных мастеров гладкой салонной красоты, а передовая художественная общественность уже спорила о первых экспериментах кубистов.

Связь, которая существует между мирами Моне и Пруста, можно обнаружить только в обратной перспективе. Не Моне двигался в сторону Пруста, но Пруст в своем путешествии по утраченному времени направлялся в сторону Моне, который наряду с Веласкесом, Вермеером, Уистлером был среди его любимых мастеров. О нем он говорил как о художнике, который "прививает нам любовь к полю, небу, пляжу, реке как к чему-то божественному". Моне послужил отчасти и прообразом прустовского художника Эльстира, который, как настоящий импрессионист, "город пишет как море, а море как город". Так что если на выставке зритель и путешествует во времени, то не "в сторону Пруста", а "в сторону Моне".

Впрочем, поди найди нечто, что на самом деле привело бы к Прусту, появление которого блистательный поэт начала XX века Георгий Иванов сравнил с открытием радия в химии: "Найден новый, не похожий ни на что элемент".

Юлия Попова