Божественная призма

Юлия Попова

VIII Венецианская архитектурная биеннале показала: на смену фантастическим идеям пришли фантастические технологии. Главный принцип, которым руководствуется теперь архитектор, - все дозволено

Когда была объявлена тема нынешней Всемирной архитектурной биеннале, звучащая просто и непритязательно - Next, все решили, что нас накрывает новая волна футуристических утопий (предыдущая улеглась к концу шестидесятых). Все эти двухэтажные города, поселения на Луне, дома-аэропланы и прочие "гости из будущего" - неужели они снова завладели лучшими архитектурными умами?

Оказалось, вовсе нет. Next означает не мечты о далеком будущем, а знакомство с тем, что поджидает нас завтра утром, когда мы проснемся под грохот отбойных молотков. И если бы этот грохот был способен разбудить заодно и мечтателей-утопистов тех же шестидесятых, они увидели бы, как их идеи обретают плоть.

Тотальная деловитость

В последние годы мы привыкли к тому, что большая выставка современной архитектуры это не какое-нибудь чинное собрание молчаливых макетов и чертежей, это - нечто звучащее, зудящее, переливающееся виртуальными экранами, вспыхивающее лазерами, вращающее, разбрасывающее неоновые всполохи по стенам. Не случайно прошлая биеннале запомнилась главным образом не выставленными проектами, а гигантским экраном высотой в два человеческих роста, растянувшимся на несколько десятков метров через древний венецианский Арсенал. Под устрашающий рев, исходивший из репродукторов, этот экран показывал в режиме non-stop ужасы современных мегаполисов, гипнотизируя всех без исключения посетителей, включая тех, которые о мегаполисах знают не понаслышке.

Так что и в этом году все были вправе ожидать очередного архитектурного шоу. Однако на сей раз грандиозные макеты, к которым приложили руку разные мировые знаменитости, стоят себе в полнейшей тишине, безмолвные чертежи и компьютерные картинки развешаны по стендам. И все по разделам, как в учебнике для архитекторов: "жилье", "транспорт", "музей". Никаких звуков и вспышек света. Единственные странноватые предметы, которые поначалу можно было принять за арт-объекты, на поверку оказывались большими кусками перекрытий или другими конструктивными элементами, которые архитекторы заботливо привезли в Венецию и поставили рядом со своими макетами. Зачем? В качестве вещественного доказательства - если вдруг проект покажется вам слишком фантастичным и вы зададитесь вопросом: "ну а как это на практике осуществить-то?", - вы убедитесь, что для этого уже изобретен способ. В общем, как-то неожиданно деловито выглядит эта архитектура Next.

Но удивляться не стоит, потому как почти все, что собрали кураторы биеннале в Арсенале, - не фантазии, не размышления на тему, не концептуальные произведения, а самая что ни на есть реальность, если еще не воплощенная, то весьма недалекая от этого. Отсюда и нынешняя тотальная деловитость, сменившая тотальную концептуальность прошлых лет.

Что касается нашей архитектуры, то на этот раз ее представляют на биеннале целых две экспозиции. Одна - официальная - в российском павильоне от лица государства знакомит архитектурную общественность с планами реконструкции Большого и Мариинского театров. Она театральна, проникнута идеей архитектурного соревнования двух российских столиц - Большой, мол, почтительно латают отечественные архитекторы, а Мариинский радикально переделывают руками американца Эрика Оуэна Мосса. Эта драма о соревновании двух столиц, которое всегда было и будет, вполне понятна нам. Но на международном фоне она выглядит каким-то анахронизмом из-за своего столь очевидного пафоса.

Гораздо больше духу нынешней биеннале соответствовала скромная выставка проектов и построек молодых российских архитекторов, которую поселил в вестибюле одного из венецианских домов "Стройтекс" - редкий экземпляр строительной компании, пекущейся о достойной архитектуре. Идея предельно проста: архитектуру Next делает поколение Next - и вот оно перед вами. Надо заметить, что эта маленькая выставка, объединившая строгую и смелую архитектуру Владимира Плоткина, Юрия Григоряна, Николая Лызлова, Алексея Козыря и экзотически буйную фантазию (все-таки из России) нижегородца Евгения Пестова, собрала хорошую прессу. А пафос нынче не в моде.

Консервные банки, дырявые башни

Если попытаться выяснить, какова сегодня архитектурная мода, ответ может показаться неожиданным. В моде две вещи - музеи и небоскребы. В самом деле, когда осматриваешь и главную экспозицию, и павильон Италии, возникает впечатление, что все знаменитые музеи мира вдруг разом обветшали и потребовали реконструкции. И галерея Уффици во Флоренции, и Музей Акрополя в Афинах, и Музей современного искусства в Нью-Йорке. Ну а проектов новых музеев просто не счесть. Наступил музейный бум вроде того, что человечество переживало в конце XIX века. Только сегодня у этого бума никаких глубинных культурных причин, кажется, нет. Дело это сугубо архитектурное, точнее, архитектурно-конъюнктурное. Ведь, как ни крути, главным архитектурным хитом рубежа тысячелетий был музей - Музей Гуггенхайма в Бильбао Фрэнка Гери, архитектора, который и до того был весьма известным и почитаемым, но после Бильбао стал знаменитостью первого ранга. Несколько лет подряд это сооружение маячило своими змеевидными титановыми поверхностями во всех архитектурных и неархитектурных изданиях, попав в конце концов в список главных достижений западной цивилизации конца ХХ века. Последним свидетельством необычайной популярности этого строения стал очередной "Бонд": в самом начале "И целого мира мало" мимо Музея Гуггенхайма шагает к очередному приключению Пирс Броснан.

На то, что тяга к музейному делу как-то связана с завистью ко всемирной славе Фрэнка Гери, намекают и формы. После "смятой консервной банки", как злые языки любят называть музей в Бильбао, многие почему-то решили: раз музей, значит, в нем непременно должно быть хоть что-то волнистое или смятое. Вот, к примеру, греческая группа Anamorphosis спроектировала новый Музей эллинского мира для Афин. Все в нем круглится и переплетается наподобие лент - тут и волны, и внутрь вписан двор, и амфитеатр тут же. Скользишь глазом по извивающимся поверхностям и думаешь: до чего же сложно у них, у эллинов, мир этот устроен.

А вот Даниэль Либескинд, архитектор не менее известный, чем Фрэнк Гери, сочинил для музея в Денвере новый корпус -гигантскую "смятую коробку из-под обуви". В целом похоже на Гери, только углы со всех сторон торчат. Судя по всему, архитектурное сообщество пока не побороло вирус под названием "музей в Бильбао" и выздоровление откладывается.

Кроме волнистых музеев сегодня в моде, представьте себе, башни-небоскребы. И эту моду задают не американцы, хотя в своем национальном павильоне они и выставили несколько десятков проектов небоскребов, которые разные архитекторы предлагают построить на месте уничтоженных террористами башен-близнецов Всемирного торгового центра. Но в расчет эту экспозицию лучше не принимать, чтобы не испытывать отвращения к небоскребам до конца жизни - настолько уродливы все эти проекты.

Тон в "башенной" моде задают европейцы - Заха Хадид, Норман Фостер, Жан Нувель, Ренцо Пьяно. Кажется, их главной целью было убедить зрителей в том, что небоскребы это не унылые призмы, которые отличаются друг от друга только высотой. Они показали, что небоскребы способны принимать любые формы и переливаться всеми цветами радуги. Они могут напоминать двух гигантских угрей, пытающихся обвиться друг вокруг друга, как у Захи Хадид, они могут представлять собой световой стержень, заключенный в прозрачный футляр, как у Тойо Ито, они могут принимать форму противотанкового ежа, как у голландского бюро MVRDV. Норман Фостер собирается строить в Лондоне небоскреб в форме веретена, Жан Нувель - башню Акбар в Барселоне, гладкую стеклянную "ракету", которая будет торчать посреди одной из площадей города. Простая призма может стать божественной, если за нее взялся Ренцо Пьяно. Он сопроводил свой проект словами о том, что небоскребы, как правило настоящие эгоисты в архитектуре, кичатся своим главенством над всем окружающим пространством. Чтобы доказать, что можно иначе, Ренцо Пьяно соорудил самую воздушную призму на свете, состоящую на первый взгляд из сплошных легких решеток, лишенную плоти и предназначенную, кажется, исключительно для того, чтобы просеивать сквозь себя свет и воздух.

Ну а последний писк сезона - это (возможно, вы снова удивитесь) башни, проткнутые разными предметами. Конечно, не угнанными пассажирскими самолетами, а более гуманными объектами. Тадао Андо, пожалуй самый знаменитый из нынешних японских архитекторов и дизайнеров, решил, что нет лучше места для мастерской свободного художника, чем стеклянная призма, протыкающая один из манхэттенских небоскребов двадцатых годов. Вид такой, как будто астероид летел мимо и врезался в небоскреб. Ну что ж, художники, как известно, народ непугливый.

А вот MVRDV спроектировали Публичную библиотеку Брабанта в Эйнховене в виде маяка, светоча, так сказать, учености. Она представляет собой высоченный круглый столб, сквозь который (на высоте примерно одной четверти) проходит поезд. В первый момент кажется, что поезд опять-таки угнали террористы. Но потом привыкаешь. Зрелище это занятно особенно для нас: у них-то в Брабанте никогда поезда под библиотеками не ходили. А у нас каждый читатель Ленинки каждый поезд метро всем своим существом чувствует.

В общем, не правы были те, кто предсказывал после известных событий популярность архитектуре, стелющейся по земле. Башни снова в моде. И пусть об этом знает разбираемый сегодня по кусочкам "Интурист".

Из какого сора

Тот, кто хочет понять, как в целом устроена сегодня архитектура, должен навсегда забыть старые добрые предрассудки. Например, то, что жилой дом - это такая коробка, что крыша - это что-то плотное и непрозрачное, что у здания есть начало и конец, что можно зайти за угол, - и прочие архаизмы. Взять ту же библиотеку в Эйнховене. Пронзающая ее насквозь железная дорога - не единственная достопримечательность. Там и с этажами происходит что-то неладное - пол, бывает, идет-идет ровно и вдруг, как пандус, начинает подниматься вверх, потом опять опускаться вниз. Как это понимать - следующий этаж или все тот же? А в проекте Тадао Андо (Музей современного искусства фонда Франсуа Пино в Париже) крыша целиком прозрачная, потому как покрыта стеклянной чешуей-черепицей. Чешуйки шевелятся, меняют угол наклона, и все здание освещается по-разному: в одном помещении так, в другом - эдак, в солнечный день одно, в пасмурный - совсем другое. В проекте SOM (новый аэропорт в Сингапуре) крыша тоже сплошь чешуйчатая - одни окошки разных форм и размеров. И всеми управляет компьютер, который думает: "Как тут у нас с освещением?" - и закрывает-открывает окошечки. А они, мило шелестя, примерно как шелестят буквы и цифры на табло в аэропортах, шевелятся и создают оптимальный режим освещения.

Не то чтобы все это были новшества невиданные - подобные фокусы показал нам Норман Фостер в своем куполе рейхстага, где электроника управляет бесчисленным количеством стеклышек и зеркалец. Но сегодня ясно, что здание, которое постоянно корректирует собственные параметры, из диковинки готово превратиться в норму жизни.

Границы зданий становятся прозрачными, размываются и представления о том, что есть здание. То есть раньше все было понятно - существовало градостроительство и строительство зданий. Первое занималось городскими пространствами, второе - единичными объемами в этом пространстве. Теперь же пространство города и пространство здания пытаются слипнуться, превратиться в единую массу, из которой архитектор и будет лепить нечто.

Судите сами. Вот проект реконструкции района Пратенштерн в Вене, что вокруг вокзала Вена-Норд. Представьте себе огромные хаотичные выселки, которые обычно образуются в местах, прилегающих к железнодорожным путям, такие антипространства, выбоины в городской ткани. Что делает архитектор Борис Подрекка? - он на месте старого вокзала строит новый, рядом с ним - спортивный центр, рядом - новую городскую площадь. И все это накрывает одной крышей - и здания, и городские пространства, и транспорт. Из аморфного пятна эта часть города превращается в узел, в ядро, в точку притяжения путей и магистралей, она создает и замыкает перспективу. Но что это, как называть такой кусок города под крышей, пока не понятно.

А вот другой кусок, накрытый другой крышей. Кристоф Ингенховен задумал перестроить Центральный вокзал в Стоккарде. И вот что придумал. Он накрывает железнодорожные пути перекрытием на опорах. Пока ничего удивительного - на крытые железнодорожные платформы можно посмотреть и у нас на Казанском вокзале. Но это перекрытие архитектор превращает в своего рода второй городской ярус, на котором свои кафе, свои скверы и магазинчики. Ну и что? - опять спросите вы. - Есть подземные торговые комплексы, есть, в конце концов, большие переходы в метро, где чего только нет - и газеты, и журналы продают, и очки, и фотопленки проявляют, и фаст-фудом кормят, а над этим всем на земле тоже жизнь кипит: газеты, очки, сосиски - и никто не удивляется. Все так, но в проекте Центрального вокзала в Стоккарде и та и другая, надземная и подземная, жизни связаны между собой. Пилоны, на которых стоит крыша-платформа, похожие на те, что у нас на станции метро "Сокол", вверху открываются гигантскими круглыми окнами. Благодаря им "подземный" вокзал освещается днем естественным светом, пассажиры любуются небесной синевой, а те, что гуляют поверху, наблюдают "подземную" жизнь.

От этого "прозрачного" вокзала есть два ощущения. Первое - "ах!". Второе - "что-то это мне напоминает", причем не только вокзал, но все вместе - башня, насаженная на железную дорогу, внешние пространства, перетекающие во внутренние, тотальная прозрачность, здания, думающие о том, какую форму им лучше сейчас принять, постройки, растекающиеся по городским просторам. Напоминает что-то такое далекое, скорее из книжек, чем из современных фоток. Ах да, это же мечты двадцатых-шестидесятых, фантазии тех, кто верил, что технический прогресс на службе у архитектуры перекроит нашу жизнь до неузнаваемости и исправит все социальные пороки. "Окончательную революцию духа создадут здания", - провозглашал немецкий архитектор-авангардист двадцатых Бруно Таут. Сам он изобретал многоуровневые города, и в серии проектов "альпийской архитектуры" предлагал перестроить заново всю планету, покрыв горы и долины ажурными конструкциями, которые послужили бы платформами для этих городов.

Российские современники Таута мечтали о "горизонтальных небоскребах", которые тянулись бы параллельно земле, нависая над существующей застройкой - один, над ним другой, еще выше третий, пространство между ними прорезали бы транспортные артерии, под дома, как под мосты, залетали бы дирижабли.

Их наследники-шестидесятники, представители второго футуристического бума французы Поль Меймон и Йон Фридман, проектировали города-мосты, в которых новые дома возносились над всей старой застройкой на опорах. Фридман предложил и идею "мобильной архитектуры будущего" - той, что способна трансформироваться в зависимости от обстоятельств, изменять структуру отдельных сооружений и целых городов. Американский архитектор-мечтатель Паоло Солери грезил о "биотехническом городе", в котором здания одарены талантом саморегуляции - дышат, меняют степень прозрачности своих оболочек и форму. Тогда же, в шестидесятые, англичанин Седерик Прайс выдвинул концепцию "недетерминирующей архитектуры", то есть такой, которая растворена в схеме жизненных процессов, которая не предопределяет деятельность, не диктует "в этом пространстве надо делать то-то и то-то так-то и так-то", но дает кров сложившимся отношениям деятельности и пространства, оформляет их.

Тогда все эти идеи не имели ровным счетом никакого шанса на осуществление. И не только потому, что не существовало адекватных строительных технологий, например, для того, чтобы выстроить многоярусные конструкции, способные удержать тяжесть здания, но и потому, что идеи эти были именно идеями, прогнозами, некой разумной целью эволюции, воплощенной в образах архитектуры. Сегодня, похоже, та революция, о которой говорил Бруно Таут, осуществилась. Бархатная революция строительных технологий прошла незаметно. Без радикальных заявлений и нечеловеческого героизма, пафоса и доказательств мы как-то незаметно для себя стали считать, что если у архитектуры и есть ограничения, то только в головах у архитекторов, но не в пространстве техники. Фрагменты "многоярусных" городов, взаимное проникновение внешнего, внутреннего, неземного, подземного и надземного, размывание самой границы между возможным и невозможным, между тем, что можно построить завтра, и тем, как это должно быть в светлой перспективе, - вот ощущение от архитектуры сегодняшнего дня. На смену большому роману с идеями пришел великий роман с технологиями, которые нашептывают архитектору: "Ни в чем себе не отказывай, все позволено".

Статьи на тему: «Архитектура»