Судьба молодежного пика

• Ольга Рубан

Последние пять лет в нашей науке наблюдается отрадная тенденция - растет количество молодежи, приходящей работать в научные структуры. Данные Центра исследований и статистики науки свидетельствуют: число выпускников вузов, которые выбрали местом своей работы научные организации, увеличилось с 6498 человек в 1995 году до 14122 в 2001-м.

В статистике Российского фонда фундаментальных исследований (РФФИ), который отслеживает количественные и качественные изменения в структуре наиболее активной части российского научного сообщества, этот прирост отчетливо проявился в виде так называемого молодежного пика. Из графика хорошо видно, что пик этот год от года вырисовывается все отчетливее. Но радоваться рано - новое поколение молодежи приходит в науку всего на три.пять лет, а затем либо уезжает за границу, чтобы продолжить научную карьеру там, либо уходит в другие, не связанные с наукой сферы деятельности. "В последние годы в составе научных коллективов, которые подают свои проекты на конкурс в наш фонд, действительно появилась большая доля (до двадцати пяти процентов) молодых исследователей, - говорит Владимир Минин, начальник управления развития РФФИ. - Однако проходит три-четыре года, и подавляющее большинство из них перестает фигурировать в числе участников новых проектов, поступающих к нам на экспертизу. Другими словами, они исчезают не только из конкретной лаборатории, а из нашей науки вообще. Таким образом, анализ собранных нами данных показывает: пребывание молодых ученых в российской науке сегодня носит 'проточный' характер - 'молодежный пик' растет, но существенного пополнения следующих возрастных категорий не дает".

"Следующие возрастные категории" - это прежде всего ученые в возрасте 30-50 лет - наиболее ценная категория научных кадров. Ее представители являются одновременно и активными учеными, и наставниками молодых, и научными менеджерами; именно они задают направление исследований, запускают новые проекты и руководят ими. За последнее десятилетие эта самая продуктивная часть научного сообщества стала в России угрожающе малочисленной. Провал в области средних возрастов в статистике РФФИ впервые обозначился в 1996 году. С тех пор он с каждым годом становится все глубже.

Высокий процент молодых ученых, активно работающих в науке, сходит на нет вскоре после тридцатилетней отметки: повзрослев, исследователи предпочитают продолжать карьеру за границей или менять род деятельности

Образно говоря, наша наука сегодня напоминает трубу, в которой на отметке 27-28 лет образовалась огромная брешь. И от потока, до бреши относительно полноводного, после прохождения "критической отметки" в трубе остается лишь тоненький ручеек. Брешь эту проделала не чья-то злая рука, ее пробил сам поток. Пробил потому, что жить в сегодняшней российской науке молодым и талантливым весьма некомфортно.

Прогноз на ближайшее будущее достаточно тревожный: в 90-х годах в нашей стране имел место глубокий спад рождаемости, вследствие чего к 2015 году количество молодых во всех сферах, в том числе в научной, резко сократится. Нынешнее же среднее звено, так и не дождавшись смены, к тому времени перейдет в категорию старших, непродуктивных, возрастов. Другими словами, в наших научных структурах не останется ни молодых, ни средних. Следовательно, надо пытаться удерживать в науке нынешних молодых, пока мы имеем какой-никакой, но все-таки пик.

Что же нужно сегодняшнему поколению молодых ученых, чтобы они остались работать на научном поприще в России? Согласно многочисленным опросам и экспертным оценкам, они хотят вести исследовательскую работу на мировом уровне, иметь перспективу карьерного роста, быть включенными в мировую науку и иметь при этом хотя бы самые необходимые материальные блага.

Помогайте живым

Начнем с самой расходной статьи. "Вести исследовательскую работу на мировом уровне" можно только при наличии современного научного оборудования. В практических областях науки состояние приборной базы определяет и уровень, и качество исследований, и саму возможность продвижения вперед. Сегодня действительно современное экспериментальное оборудование есть лишь в отдельных научных лабораториях. Положение же основной массы научных институтов резко контрастирует с этими "оазисами": здесь приборный парк не обновлялся уже лет пятнадцать, а то и двадцать.

"Мы в нашей области зависим от уровня приборной базы кабально. Сегодня наши хваленые мозги приложить не к чему!" - говорит академик РАН Леонид Розенштраух, руководитель лаборатории электрофизиологии сердца Института экспериментальной кардиологии Минздрава. В свое время усилиями академика Евгения Чазова здесь было собрано все самое лучшее оборудование, лаборатория была известна и уважаема в мире. За двадцать пять лет своего существования она обогатила мировую науку новыми методами исследования нарушений сердечной деятельности, а общество - препаратами, предотвращающими наступление аритмий. Но те благополучные времена остались в прошлом. "Сейчас мы видим, как поезд мировой науки уходит все дальше и дальше. И нам очень горько наблюдать за его удаляющимся хвостом..." - признался нам Леонид Валентинович.

В этом году по линии Минпромнауки и РАН на обновление экспериментальной базы науки выделено около 330 млн рублей. На эти деньги можно либо приобрести три-четыре дорогостоящие технологические установки (например, для выращивания кристаллов), либо оснастить сравнительно недорогим оборудованием десятка два лабораторий. При этом в составе одной только Российской академии наук - более 450 научных организаций, а всего по стране - порядка двух тысяч.

Вывод очевиден: располагая научным бюджетом, сравнимым с бюджетами одного-двух крупных американских университетов (на всю науку и технологии в 2003 году госказна выделила 40 млрд рублей - порядка 1,3 млрд долларов), мы не можем позволить себе массовую замену экспериментального оборудования. Не можем обеспечить всех всем, как это было в Советском Союзе, особенно во времена научно-технологической гонки с США. Поэтому, если мы ставим перед собой задачу обеспечить молодому поколению приемлемые условия для работы в нашей науке, необходимо действовать избирательно: не распыляя имеющиеся очень скромные средства на всех, обеспечить самой современной приборной базой в первую очередь те научные подразделения, которые ведут перспективные исследования и получают значимые результаты. Именно в такие эффективно работающие группы и лаборатории сегодня приходят молодые, потому что только здесь они могут сразу включиться в интересные научные проекты.

"Сейчас средний возраст в институтах - 60 лет, значит, самое большее через десять лет умирающие сегодня направления науки исчезнут окончательно и проблема отпадет сама собой", - считает председатель совета РФФИ академик РАН Михаил Алфимов

Отбор таких сильных и перспективных подразделений следовало бы начать с проведения тщательной ревизии реального научного потенциала всех институтов и центров, занимающихся фундаментальными исследованиями. Первым этапом мог бы стать анализ продуктивности каждого научного учреждения по таким стандартным критериям, как количество публикаций в рецензируемых научных изданиях, индекс цитирования, количество полученных грантов, доля молодых сотрудников, оценка уровня их работы международным научным сообществом и др. Собрав и обработав такие данные, удалось бы выявить "живые" исследовательские коллективы, которые научились успешно заниматься наукой в новых условиях. На втором этапе более точную оценку их деятельности могли бы дать экспертные советы из авторитетных отечественных и зарубежных специалистов. Считается, что такую инвентаризацию можно осуществить за два-три года. Она позволила бы освободиться от балласта огромной непродуктивной составляющей нашей науки. "Мы не можем себе позволить содержать даже посредственные институты, - уверен Борис Салтыков, президент ассоциации 'Российский дом международного научно-технического сотрудничества'. - В сегодняшних условиях недопустимо тратить очень небольшие имеющиеся у нас ресурсы на повторение того, что мировая наука давно уже прошла".

Процесс отделения "живых" от "умирающих" будет, безусловно, весьма болезненным. Один из основных аргументов, который выдвигают противники такой радикальной селекции научного сообщества, - "нельзя выбрасывать на улицу старшее поколение ученых, чьи знания и наработки государство в свое время уже использовало". "Их опыт и знания будут востребованы в сфере образования, - предлагает выход Борис Салтыков. - Тогда студентов будут учить не те профессора, которые защитили диссертации по книжкам, а люди, много лет проработавшие в реальной науке. Это позволит поднять качество подготовки будущих специалистов, особенно в регионах, где не хватает высококвалифицированных преподавателей". Переквалификация научных работников в преподавателей отлично вписывается в концепцию создания на базе ведущих вузов и научных центров научно-образовательных комплексов, которые предполагается сформировать на первом этапе интеграции науки и высшей школы.

В итоге такой системной реформы "карта" нашей науки заметно преобразилась бы. Сейчас на ней обозначены главным образом только громоздкие, оставшиеся от времен СССР научно-исследовательские институты и центры с формально числящимися за ними десятками и сотнями тем и направлений. С точки зрения общества эти институты и центры представляют собой "черные ящики" - они получают бюджетные деньги и делают на них то, что сами считают нужным. На новой же карте проявились бы отдельные эффективно работающие научные подразделения, про которые было бы точно известно, чем именно они занимаются, насколько далеко продвинулись в своей области и как смотрятся на фоне мировой науки.

Руководствуясь новой картой, скудные бюджетные средства, которые сегодня делятся на всех, можно было бы вложить только в тех, кто действительно способен генерировать новые знания. Отдача от всех видов ресурсов, вложенных в такие "точки роста", была бы очень высока.

На следующем этапе реформы сильные научные коллективы, выделенные из разных институтов и центров, логично было бы собрать вместе по принципу общности проблематики. "Одной из форм организации новой науки могли бы стать научные комплексы, где отдельные исследовательские группы будут арендовать площади, приборы и оборудование, оставаясь полностью самостоятельными в выборе тематики проектов, численности коллективов, уровня оплаты труда и так далее, - полагает Борис Салтыков. - В таких комплексах имеет смысл сделать общие инфраструктурные службы и общий ученый совет - своего рода мозговой трест, который при необходимости решения сложных научных проблем сможет задействовать интеллектуальный ресурс всего научного комплекса". Такая компактная и мощная наука сможет решать в том числе и масштабные задачи, с чем сейчас не в состоянии справиться эффективно работающие, но рассеянные по разным "черным ящикам" исследовательские коллективы.

Под старичком-начальником

Реализация подобной модели реформирования научной сферы позволит не только обеспечить молодым современное оборудование, но и выполнить все остальные их требования. Так, уровень зарплаты увеличится автоматически, как только средства будут сконцентрированы в немногих эффективно работающих ячейках нашей научной сферы.

На одном из первых мест среди приоритетов нынешнего поколения молодежи стоит перспектива карьерного роста. Молодые и амбициозные хотят стать настоящими профессионалами в своей области, заявить о себе, заработать научное имя. Для того чтобы реализовать такую потребность, им нужен самостоятельный статус - возможность вести собственное направление, формировать идеологию исследований, самостоятельно управлять научными проектами и нести ответственность за результаты.

В настоящее время российская научная система уверенно работает не на затягивание, а скорее, на выталкивание молодых кадров. "Даже сегодня, когда наша наука заметно обезлюдела, более широких возможностей для кадрового роста не появилось, - говорит доктор физико-математических наук Сергей Егерев, председатель Научного совета по акустике РАН. - Ряд исследований показывает, что относительно молодые ученые, возмужавшие в западных научных центрах, вернувшись, обнаруживают себя под началом все того же старичка - начальника лаборатории, только еще более деградировавшего. Они не могут продолжить работу в своих лабораториях и вынуждены уходить из науки". Между тем перспектива быстрого карьерного роста могла бы стать для молодежи серьезным стимулом остаться работать именно в российской науке, поскольку на в западной науке, которая почти во всем остальном сегодня предоставляет гораздо более широкие возможности, достаточно трудно получить постоянную независимую позицию.

"Мы не можем себе позволить содержать даже посредственные институты", - уверен президент ассоциации "Российский дом международного научно-технического сотрудничества" Борис Салтыков

Описанный нами алгоритм выделения продуктивных научных коллективов как раз позволил бы освободить большое количество ключевых позиций для нового поколения исследователей.

Что касается включенности в мировую науку (здесь подразумеваются и участие в интересных исследовательских проектах на перспективных с точки зрения мировой конъюнктуры направлениях; и поездки на международные научные конференции - представлять свои результаты и сравнивать свои достижения с достижениями зарубежных коллег; и стажировка в ведущих научных центрах мира, где можно овладеть новыми методами исследований, завести связи и почерпнуть новые идеи), то эту задачу можно считать частично решенной, поскольку многие наши успешные научные коллективы уже нашли способы "включения" своих молодых сотрудников в мировую науку, и их опытом могут воспользоваться другие. "Молодых, которые приходят ко мне в лабораторию, я стараюсь отправить на год в Штаты или в Великобританию - работать по нашей тематике. Там они набираются опыта, овладевают иностранным языком, зарабатывают деньги. У них появляются публикации в престижных рецензируемых научных журналах. Таким образом - их руками и их мозгами, на западном оборудовании и за западные деньги - я развиваю темы своего института", - поделился с "Экспертом" Александр Солонин, заведующий лабораторией генной активности Института биохимии и физиологии микроорганизмов РАН. Похожие истории нам рассказали в Институте физики твердого тела РАН и в Российском государственном медицинском университете, подчеркнув, что "сейчас все так делают". Сеть западных лабораторий, куда можно "засылать" своих молодых сотрудников, начинает формироваться, как правило, с помощью представителей диаспоры. В силу пресловутой утечки мозгов "свои люди" в западной науке есть сегодня практически у каждого серьезного отечественного научного центра. Эти-то связи и нужно задействовать активнее.

Само не рассосется

Изложенный план преобразования нынешней науки в эффективную систему по производству знаний представляется вполне разумным, однако осуществить такую системную реформу "изнутри" практически невозможно. Директора институтов никогда по собственной инициативе не займутся ревизией своего реального научного потенциала (тех, кто пытается это сделать, - единицы, и это лишь подтверждает правило), а нынешнее руководство РАН никогда не поставит задачу провести жесткую сортировку на продуктивных и непродуктивных. Сегодня уже всем понятно, что призывать научное сообщество к самореформированию - безнадежная утопия.

"Когда в ходе объединения ФРГ и ГДР встал вопрос о реформировании науки Восточной Германии, которая была организована по образцу советской, западные немцы создали несколько комиссий по разным научным направлениям. Эти комиссии разделили научные учреждения ГДР на три группы: 'безусловно хорошие', 'так себе, но есть шанс', 'закрыть завтра же', - рассказывает Борис Салтыков. - Наша наука сегодня нуждается в такой же сортировке, но у нас нет для этого внешней силы, каковой стали ученые ФРГ для ученых ГДР. А внутри страны для такой работы нет ни кадрового, ни политического ресурса. Поэтому мы пошли другим путем".

Этот "другой путь" в отличие от описанного выше быстрого и радикального предполагает, что никто - ни государство, ни само научное сообщество - не делает никаких резких движений. "В настоящее время идет естественный процесс самоорганизации нашей науки. По многим направлениям она умирает, и на фоне этого разрушения одновременно растут отдельные точки - научные коллективы, которые адаптировались к новым условиям, то есть научились работать, ориентируясь на обеспеченный финансированием спрос на новые знания, и проводят исследования на высоком уровне, - считает академик РАН Михаил Алфимов. - В этот процесс никому не нужно вмешиваться".

Когда в ходе объединения ФРГ и ГДР встал вопрос о реформировании науки Восточной Германии, западные немцы разделили научные учреждения ГДР на три группы: "безусловно хорошие", "так себе, но есть шанс", "закрыть завтра же". Наша наука сегодня нуждается в такой же сортировке

Этот путь, по идее, должен привести практически к тому же результату, что и радикальная реформа, только без болезненных пертурбаций. "Ждать осталось недолго, - утверждает академик Алфимов. - Сейчас средний возраст сотрудников в институтах - шестьдесят лет, значит, самое большее через десять лет умирающие сегодня направления науки исчезнут окончательно и проблема отпадет сама собой". То есть, согласно этому прогнозу, спустя десять лет в нашей науке останутся как раз те самые "живые", которых первый способ призывает выявить сейчас, "добив" при этом "умирающих".

Такая позиция невмешательства - верный способ растратить нынешний "молодежный пик" впустую и никогда не восстановить провал в категории зрелых ученых. "Пока мы будем ждать окончания естественного отбора, значительная часть представителей выживших 'точек', скорее всего, отъедет за рубеж или займется другой деятельностью. Потому что им сегодня остро не хватает ресурсов для развития, - полагает Борис Салтыков. - Примеров таких отъездов достаточно много: 'живым' рано или поздно надоедает бороться за выживание".