Театральный вокзал

Виктория Никифорова

Московскую сцену оккупировали гастролеры. В день закрытия фестиваля NET стартовал "'Балтийский дом' в Москве". Иностранные гости пытаются доказать, что пьесы сами по себе сегодня не важны: единственный полновластный хозяин спектакля - режиссер

Столичные театры перестали выпускать премьеры. Все равно на них никто не ходит. Московские театралы как на службу, каждый вечер являются на гастрольные представления трупп из дальнего и ближнего зарубежья. С 9 ноября в Москве проходил фестиваль NET, собравший последние достижения нового европейского театра.

18 ноября закрывавший NET спектакль "Ревизор" Алвиса Херманиса одновременно стал первым представлением фестиваля "Балтийский дом" - и главным событием обоих. Эпического, смешного и трогательного "Ревизора" - грандиозную постановку, где действие гоголевской пьесы разворачивается в советской столовой, - можно смело назвать абсолютным хитом московской театральной осени.

Дальнее зарубежье

NET продолжает полемику с фестивалем "Новая драма". Если молодые драматурги убеждены, что главное в театре - это пьеса, то участники NET каждый раз доказывают: режиссерская фантазия способна творить чудеса, обходясь минимумом слов и самыми примитивными сценариями. Культовый английский драматург Марк Равенхилл проводил на NET разъяснительную работу, внушая, что в Европе премьера новой пьесы - событие куда более значительное, нежели новый спектакль знаменитого режиссера. Но весь фестиваль доказывал обратное: режиссеры, словно фокусники, творили из ничего нечто, превращая скудный текст в перенасыщенное метафорами шоу.

Минимумом драматического текста обошелся Андрей Жолдак в своих скандальных спектаклях "Один день Ивана Денисовича" и "Гамлет. Сны". Провокаторы из питерского театра АХЕ целый час держали внимание зала, не произнеся в своем "индустриальном кабаре" "Plug @ Play" вообще ни слова. Зато они крутили пластинки, кидались в зал перцами, делали стриптиз, поили зрителей водкой - и пожинали овации.

В лучшем случае, современная пьеса интересует режиссера личным опытом и судьбой драматурга. Невозможно отрешиться от мысли, что спектакль "Психоз 4.48" польского театра "Розмаитошчи" по пьесе Сары Кейн поставлен не про какую-то плохо придуманную героиню, а про саму Сару Кейн. Автору пьесы было 27 лет, когда она предприняла очередную попытку самоубийства. "Психоз 4.48" был только что дописан, а Сара Кейн пачками глотала снотворное. Ее откачали, положили в психиатрическую больницу. Пролежав там некоторое время, она сумела убедить врачей в своей вменяемости - и однажды ночью перерезала себе вены. Сара Кейн собственной жизнью и смертью обеспечила успех своих пьес. Ее личная драма оказалась куда сильнее и ярче, чем драмы, ею написанные.

Худрук театра "Розмаитошчи" Гжегож Яжина превратил сплошной поток сознания "Психоза" в спектакль про Сару Кейн. Бледная, худая, снедаемая отчаянием героиня (Магдалена Челецка) мечется по сцене, пытаясь укрыться от надвигающегося безумия, но чужие голоса уже звучат в ее мозгу, увлекая в смерть. Самое сильное впечатление в этом спектакле производит та отстраненность, с которой режиссер воспроизводит драму Сары Кейн: он не пытается понять эту загадочную девушку, не предлагает никаких объяснений ее трагедии, просто сталкивает зрителя с самоубийством, вызывая шок.

Вероятно, литовского режиссера Гинтараса Варнаса в пьесе "Далекая страна" тоже заинтересовала личность автора - иначе не объяснить, зачем он вообще взялся за это безразмерное сочинение. Автор пьесы Жан-Люк Лагарс - драматург с образцовой биографией: интеллектуал, левак, гомосексуалист, умер от СПИДа. "Далекая страна" - его последняя пьеса. В ней он, не особенно скрываясь, рассказывает о самом себе. Его герой незадолго до смерти приезжает со своим партнером домой. Старательно и безуспешно он пытается поговорить по душам с близкими, но те, находясь во власти предрассудков, никак не могут свыкнуться с его нетрадиционной ориентацией.

Представление "Далекой страны" обернулось трехчасовой пыткой политкорректностью. Неинтересные люди многократно повторяют банальности. Режиссер разводит героев по углам, из всех возможных мизансцен выбирая фронтальную. На протяжении трех часов с героями Лагарса не происходит ровным счетом ничего. Однако трагическая судьба драматурга затыкает рот критикам, не позволяя возмущаться ни унылым многословием пьесы, ни вялой режиссерской трактовкой.

Ближнее зарубежье

Спектакли, представленные на фестивале "'Балтийский дом' в Москве", оказались куда традиционнее, чем постановки NET. Казалось бы, питерские режиссеры попытались освоить самые современные театральные технологии. Однако рутина оказалась сильнее новаций.

Режиссер Игорь Коняев, покоривший москвичей своим спектаклем "Московский хор", умудрился превратить живую и остроумную пьесу Михаила Угарова "Смерть Ильи Ильича" в невыносимо скучную постановку "Жизнь Ильи Ильича". На такие занудные спектакли водят обычно несчастных восьмиклассников, чтобы пичкать их разумным, добрым и вечным.

Угаров удалил из романа Гончарова избыток старомодной риторики. Коняев вернул на место длинные монологи, растянутые рассуждения о смысле жизни, и в них безнадежно потерялся смысл жизни Ильи Ильича. От пьесы Угарова в его спектакле осталась едва ли пара диалогов. Все остальное пространство трехчасовой постановки оккупировал гончаровский роман. Словно в издевку, Михаила Угарова на спектакле усадили в первом ряду и заставили смотреть на то, что осталось от его пьесы.

Но главной ошибкой Коняева стал выбор на роль Ильи Ильича ведущего актера Малого драматического театра Петра Семака - этот брутальный громогласный темпераментный брюнет с зычным баритоном куда лучше справился бы с ролью Штольца. Представить, что этот энергичный субъект целыми днями лежит на диване и как огня боится женщин, невозможно - как ни напрягай фантазию. Семак чувствует, что роль ему не подходит. От этого он больше, чем обычно, хлопочет лицом: когда нужно изобразить растерянность - моргает, когда нужно продемонстрировать растроганность - дрожит подбородком. Впрочем, кроме моргания и дрожания красок в его актерской палитре не нашлось.

Режиссер Андрей Могучий попытался воспользоваться театральными ноу-хау Евгения Гришковца, приспособив их к традиционному театру. Он собрал тех, кто много лет назад сыграл в Питере знаменитый спектакль "Чайка" - Эру Зиганшину, Романа Громадского, Вадима Яковлева, Наталью Попову, - и предложил им вспомнить былые репетиции. Актеры стали вспоминать, потом рассуждать о том, что лучше - пиво или водка, незаметно перешли к воспоминаниям о своем детстве - и так возник спектакль "Пьеса, которой не было".

Однако пожилым актерам так и не удалось выглядеть естественно. Самое интимное воспоминание звучало в их устах выспренним монологом, самое искреннее признание отдавало фальшью. Инициатор постановки, Гришковец хотел, вероятно, чтобы народные артисты в какой-то момент, увлекшись воспоминаниями, превращались в нормальных людей. Но артисты предпочли нормальных людей сыграть. По привычке они сделали из исповедальных рассказов традиционные моноспектакли, загубив идею Гришковца.

Поэзия без слов

Самой гармоничной постановкой "'Балтийского дома' в Москве" оказалась почти бессловесная дилогия Эймунтаса Някрошюса "Радости весны" и "Благо осени". Формально эти спектакли основаны на эпической поэме "Времена года" Кристионаса Донелайтиса. На деле от литовской версии "Трудов и дней" осталось едва ли 50 строк. Они служат трамплином для режиссерской фантазии: оттолкнувшись от описания осеннего дождя, Някрошюс выстраивает целую поэму из света, движения, шороха капель по железной крыше. С помощью нескольких лучинок его актеры творят чудеса, изображая то холодный ливень, то стаю птиц, с курлыканьем улетающих в теплые края.

Это самый личный спектакль литовского режиссера. "Времена года" Донелайтиса собирают воедино воспоминания Някрошюса об уединенном хуторе, где он провел первые годы своей жизни, и смутные образы праздников и перебранок, которые пришли из его деревенского детства. Какие-то предания, полусказочные ситуации, мифологические герои составляют плотную ткань "Времен года". Здесь оживают мертвецы, вылезая из могилы, а потом могилу разбирают, чтобы выстроить из нее дом.

"Радости весны" и "Благо осени" - это торжество чистой театральной поэзии, не нуждающейся ни в диалогах, ни в характерах, ни в сюжете. Только музыка - нервная, яркая, предельно театральная музыка Миндаугаса Урбайтиса - задает ритм загадочным играм и обрядам героев Някрошюса. А простая земная материя спектакля - несколько досок, большой камень, кучка кирпичей, колосья пшеницы - придает осязаемую реальность фантазиям режиссера.

Если ко всему сказанному добавить, что совсем недавно в Москве закончился фестиваль "Новая драма", то станет очевидно: все самое интересное этой осенью происходило в гастрольных спектаклях. Москва превратилась в огромный театральный вокзал, перевалочный пункт, где собираются самые интересные труппы мира. Если так пойдет и дальше, о последней театральной моде можно будет судить не только по фестивалям: она неминуемо просочится и на московскую сцену.

Статьи на тему: «Театр»