Насколько хватит тормозов?

• Максим Соколов

Со времен киевского майдана мечта либеральной общественности о том, как падет произвол и восстанет народ, великий, могучий, свободный, откристаллизовалась вполне. Настанет-де час, когда и в России под могучий крик "Гэть злочинну владу!" нынешний режим будет отправлен на свалку истории. Однако еще киевской зимой был момент, когда бархатная мечта дала небольшой сбой. Во время максимального напряжения, когда вдруг показалось, что события могут выйти в неуправляемый режим, даже у московских майданщиков стали проскальзывать тревожные интонации - в том духе, что не слишком ли заигрались. Затем опасность отступила, и в последующих триумфах минутный страх был забыт. Как выяснилось - лишь с тем, чтобы вернуться в значительно усиленном виде. Мелькнувший призрак гайдаматчины - это всего лишь призрак, чего бояться тени? Но революционный Бишкек - это уже никак не призрак, но сугубо реальное напоминание о том, к чему приводят игры со спичками. Напоминание о казавшихся поначалу очень светлыми весенних днях 1917 года, почему-то быстро перешедших в страшное лето, а затем в страшные десятилетия, которыми Россия заплатила за февральское продвижение демократии по бархатному образцу. Вопрос о том, до какой степени наша страна застрахована от бишкекской (или же петроградской) музыки революции - "Запирайте етажи, нынче будут грабежи", - вдруг показался весьма актуальным.

Прогрессистский взгляд на революции крайне оптимистичен, поскольку уже самый факт массового выступления против власти рассматривается как признак достаточно высокого гражданского сознания ("мы - не быдло, мы - народ"). От столь сознательного народа естественно ожидать высокой культуры поведения, безусловно исключающей и уличные схватки, и уж тем более мародерство. Если же народ, который великий, могучий, свободный, начинает сочетать эти превосходные качества с буйным насилием и грабежом, тут же выясняется, что негодными делами занимается вовсе не народ, к ним не способный по определению, а "провокаторы и свергнутые чиновники", связанные с семьей Акаева. В 1917 году это называлось "темные царские прислужники".

Ошибка прогрессистов в том, что они объединяют две разноприродные вещи, не находящиеся между собой в однозначной причинно-следственной связи. Есть общий уровень политической и бытовой культуры (причем, как показывают наблюдения над психологией толпы, этот уровень в результате случайных возмущений может вдруг падать катастрофическим образом - после чего принято сокрушенно констатировать, что вот-де пленка цивилизации оказалась слишком тонкой). И есть инстинкт повиновения. Обыкновенно считается, что власть нельзя трогать руками и отвергать приказания ее агентов, но в какой-то момент массы вдруг осознают, что можно. Утрачивать же этот инстинкт могут люди самого разного культурного уровня - тем более что и сама политическая культура общества не является чем-то гарантированным и бывает подвержена резким флуктуациям. Соответственно, с утратой инстинкта повиновения мы немедленно вторгаемся в область непредсказуемого - с чем и связаны опасения консерваторов, предостерегающих от бархатной эйфории.

Прогрессистская недооценка этого инстинкта и всего, что с ним связано, представляется особенно близорукой, если учесть, сколь важную роль этот инстинкт сыграл в русской истории последнего века. Готовность к повиновению в первый раз упала во время смуты 1905 года, а затем дошла почти до полного нуля в 1917-м. Последующую историю коммунистического правления, в ходе которого власть взяла тотальный реванш над когда-то такими непокорными царскими подданными и что хотела, то и делала, обыкновенно принято объяснять террористическим характером системы. Бесспорно, у режима, число жертв которого идет на десятки миллионов, террор был весьма важной составляющей, но как раз его запредельность вряд ли могла быть достигнута без предварительного восстановления инстинкта повиновения. Память об освободительном буйстве 1917 года, о последующем гуляй-поле, превратившем бывшую Российскую империю в большое пепелище, породила массовую психологическую реакцию: "все, что угодно, только не революция". Каковой реакцией большевики успешно и воспользовались. И даже не только большевики. На редкость мирный характер последнего двадцатилетия (не в абсолютном смысле - какой уж там мир, но в относительном - сравнительно с апокалиптическими прогнозами и ожиданиями) в огромной степени связан с той самой генетической памятью о том, каким страшным бывает похмелье после революционного пиршества. Иначе трудно было бы объяснить и общую готовность подвести черту под черным октябрем 1993 года - вместо того, чтобы и дальше калить противостояние со всей безоглядностью, и стоическую реакцию на дефолт 1998 года, когда во всей огромной стране не было разбито ни одного ларька. Это не говоря о революционном угаре 1990-1991 годов, когда и власть, и демократы смертельно боялись перейти ту черту, за которой - неконтролируемое развитие событий.

Доселе мирному характеру геологического масштаба трансформации, сопровождавшейся сильнейшими культурными и экономическими шоками, мы обязаны тем, что и активными делателями событий, и пассивными участниками процесса были "совки", homines sovetici. Ибо хорош "совок" или плох (наверное, по-всякому), но одним из его квалифицирующих свойств является генетический страх перед революционным похмельем. Так мы и выжили.

Однако "совок" не вечен. Глубина преобразований такова, что с ходом времени на сцену выходит племя младое, незнакомое. В том числе не знакомое и с генетическим страхом. Именно на это племя, попалившее в себе ветхого "совка", и делают ставку революционные мечтатели: "Молодые россияне, гадающие, почему их жизнь должна определяться ностальгией по прошлому, которое заслуживает того, чтобы его похоронили навсегда" (З. Бжезинский).

Призыватели грядущих бурь исходят из того, что лишенное страхов новое племя по культурному коду будет подобно жителям Запада, отчего и произойдет благорастворение воздухов. Точнее будет сказать, что новое племя будет похоже на своих сверстников столетней давности, еще не познавших на опыте, какое похмелье бывает. Вместе с "совком" уходит инстинкт повиновения, а как будет без него - это всем нам еще предстоит увидеть.