Время действие - СССР

• Марина Давыдова

Еще совсем недавно казалось, что в Прибалтике есть только один театр европейского уровня -- литовский. В конце 90-х выяснилось, что такой театр есть и в соседней Латвии. Расцвет сценического искусства в этой стране -- феномен постсоветского времени, и он, подозреваю, в немалой степени обусловлен тем, что среди государств Балтии, вырвавшихся на свободу из ослабевших рук распавшейся империи, Латвия оказалась как-то прочнее других к недавнему прошлому привязана.

В Литве и Эстонии развод с бывшей метрополией и связанный с ним раздел имущества уже с трудом проглядывают сквозь даль годов и километров. Было и было -- быльем поросло. Латвия смотрит в былое пристально. Пепел исчезнувшей с карты страны все еще стучит в ее сердце.

Диалог с прошлым -- благодатная тема для искусства. Не случайно один из самых сильных театров современной Европы -- немецкий -- все время ведет этот диалог. Здесь, в Германии, стране, объединившей фактически две страны, одна из которых уже стала историческим фантомом, прошлое -- главная тема эстетической рефлексии. С латвийским театром случилась нечто похожее.

В Риге живут сейчас два режиссера европейского масштаба, и оба они по-своему зациклены на том, что было когда-то нашей общей историей. Первый -- создатель Нового рижского театра Алвис Херманис -- одна из самых важных фигур современной западной режиссуры. Его театр несколько лет тому назад стал центром притяжения европейских театральных сил, а на премьерный показ его спектаклей постоянно съезжаются в ожидании хорошего улова представители мелких и крупных театральных форумов. Второй -- Андрейс Жагарс -- возглавил в 1996 году Латвийскую национальную оперу и в считанные годы превратил ее в самый современный и самый интересный оперный театр на всем постсоветском пространстве. Опера -- затратное искусство, и маленькой стране редко удается превратить премьеру в национальном театре в событие международного масштаба, но деятельному Жагарсу это удалось. Европейские меломаны, а вслед за ними критики уже прочно включили его театр в маршрут своих путешествий. Только что у обоих состоялись премьеры, сразу же привлекшие к себе пристальное внимание всей Европы. Херманис поставил "Дредноуты" Евгения Гришковца. Жагарс -- "Леди Макбет Мценского уезда" Шостаковича. Оба спектакля -- о стране, с которой мы все до сих пор не расстались.

Гражданка Макбет

Молодая женщина Катерина Измайлова испытывает томление плоти и душевное смятение. Убогий и богом забытый городишко, в котором она живет, находится где-то на окраине той самой развалившейся империи: три года скачи -- не доскачешь. Это не деревянная российская провинция позапрошлого века, это вонючие и обшарпанные индустриальные джунгли: бетонные стены с пустыми глазницами окон. Крепкого купеческого быта и строгих купеческих нравов, описанных Лесковым, в городишке нет. Тут царит полное моральное (а заодно и физическое) разложение. Труп Зиновия не закопают, а выбросят на помойку. Представителя власти кличут ментом. Народ все больше бомжеватый да быдловатый, крадет из бетонных джунглей все, что плохо лежит и что чудом не успели украсть прежде. Свекор Катерины Борис Тимофеевич -- в прошлом большой военный чин, в настоящем -- просто солдафон, прибравший к рукам местный заводик. Муж, Зиновий Борисович, -- человек неопределенных интересов. Кажется, просто ничтожество. Глядя на этих бравых "прихватизаторов" и эксплуатируемый ими электорат, хочется выть от ужаса и безысходности.

Опера "Леди Макбет Мценского уезда" полна трагических изломов, захватывающих дух диссонансов, гротеска на грани издевательства: я не знаю, возможно ли описать в музыке половой акт с большей откровенностью и иронией, чем сделал это Шостакович. В его сочинении слышится порой что-то бесовское; помещенная в страшноватый визуальный контекст, эта музыка приобретает новые обертоны. Бесовство не сковано в таком контексте ничем -- ни старозаветной моралью, ни силой закона. Угар постсоветского нэпа плавно переходит в беспредел, беспредел -- в шабаш. Рядом с домом пристроен душ, под которым Катерина то ли остужает желания, то ли смывает скверну. Здесь же ею бурно и грубо овладеет Сергей.

"Леди Макбет" -- вторая постановка Андрейса Жагарса, в прошлом артиста драматической сцены, удивительно быстро освоившего режиссерское ремесло. Первой была "Пиковая дама", сразу же снискавшая признание у меломанов и тоже транспонировавшая русскую классику в российское настоящее. Конечно, осовременивание великих опер -- расхожий нынче ход. И хотя постановщик проявляет редкую осведомленность в предмете своего социального (а не только сценического) исследования, его спектакль так и остался бы неплохим образцом современной режиссуры. В театральное событие его превращает пронзительный образ главной героини, прекрасно сыгранный и отлично спетый восходящей звездой театра Кристиной Ополайс. В ней как раз нет ничего бесовского. Она не леди Макбет, она именно Катерина, чуть напоминающая свою тезку из "Грозы" Островского. Не случайно в финале она -- вопреки либретто -- не бросается с соперницей в реку. Она грустно и светло глядит на чулочки, последний дар своему Сереженьке, потом спокойно, без надрыва душит ее этими чулочками и уходит в светящуюся даль. В смерть. А может, в другую жизнь. Там, наверное, уже не будет этой жуткой безысходной бетонной тоски.

Время действия -- СССР

Незадолго до того, как в рижской опере вышла "Леди Макбет", в Новом рижском театре состоялась премьера "Дредноутов". Известный опус Евгения Гришковца оказался воспроизведен в спектакле Херманиса не только текстуально, но даже мизансценически. Монолог о линейных кораблях времен Первой мировой отдан тут на откуп известному латышскому артисту Андрису Кейшсу, обаятельному увальню-ловеласу, весьма органично транслирующему текст автора, но не привносящему в него новых интонаций. Только посмотрев вторую часть двухчастного представления, понимаешь, насколько смещены в нем акценты. Во второй части показывают документальный фильм австрийского производства о знаменитом советском авианосце "Киев", символе мощи огромной державы. Вот он, красавец, плывет, взрезая носом морскую пучину. Вот гниет на приколе. А вот буксир тащит его в Китай. Там из наших авианосцев научились делать отличные морские Луна-парки. Смерть корабля рифмуется с гибелью страны. И трудно сказать, чего больше в этой рифме -- сарказма или ностальгии.

Смотришь и не веришь своим глазам. Ну при чем тут символы канувшего в Лету Союза? Текст Гришковца совсем о другом. Он о подвигах и славе, о морских сражениях совсем не советских времен, о фантастическом и чаще всего бессмысленном героизме моряков, об отношении к войне и смерти, которое утрачено в нынешней культуре. Гришковец не просто романтизирует войну, он ее экзистенциализирует. Ее бессмысленность приравнена к бессмысленности жизни. Это текст не о России, не о Союзе и не о нашем общем прошлом. Но Херманис, что бы он ни ставил, все равно ставит спектакли еще и об этом.

В его "Ревизоре" типично российская история была рассказана как типично советская. Место действия -- СССР, который мы потеряли. Время действия -- прошлое, которое мы не забыли. Вы хотите вспомнить, как пахнет ржавая подливка к гречневой каше, как выглядывает из-под цветастого ситцевого платьишка ярко-красная комбинация, как преображают женские лица пять пудов дешевой косметики? Приходите на "Ревизора" -- вспомните.

Латышские режиссеры, молодость которых пришлась на "совок", а зрелость на независимость, смотрят на нашу общую когда-то страну извне и одновременно изнутри. В их взгляде -- отстраненность и в то же время причастность. И это двойное зрение придает этому взгляду удивительную стереоскопичность. В какой-то момент становится совершенно ясно, что главным героем едва ли не всех их спектаклей является остановившееся время. Можно точно указать место этой остановки. Оно остановилось в нашей памяти. С ним трудно расстаться. Оно прожито, но не изжито. Мы действительно очень долго были вместе.