Интершум времени

• Александр Гаррос

Намедни Григорию Шалвовичу Чхартишвили, "базовой матрице" сочинителя-бренда Б. Акунина, стукнуло пятьдесят. Юбилей ГЧ встречает форменным литературным олигархом, за неполное десятилетие не просто произведшим около двадцати пяти книг, но и осуществившим успешную приватизацию жанров (кто запамятовал -- последний концептуальный акунинский проект так и назывался: "Жанры").

Акунин ведь не просто pisatel или там "стори-теллер". Он зашел не в, но на русскую массовую беллетристику, как "заходят на завод" в триллерах Юлии Латыниной, и теперь на конвейерах оприходованного им предприятия шустро собираются разнопрофильные изделия от сделавшего Акунину имя ретродетектива до фантастики. Двухтомник "Ф. М.", сиквел "Алтын-толобаса" и "Внеклассного чтения", из той линии, которая "типа интеллектуально-авантюрный историко-культурологический триллер": про Фандорина-внука, русскобританца Николаса, расследующего очередную тайну нашего прошлого с риском для своего настоящего. Тут можно было бы комплиментарно покивать на Умберто Эко, но на ум упорно идет душка Дэн Браун. И дело, увы, отнюдь не в том, что американский попсовик-затейник на слуху больше миланского умника-профессора.

"Ф. М." -- это Достоевский имеется в виду, Федор Михайлович. Пассаж насчет "Кода Достоевского" напрашивается, благо "Код Онегина" у нас уже есть. Однако же Акунин, пусть и не вполне серьезен, все же и не балуется откровенной пародией, так что герои не будут искать в текстах классика секретную формулу кока-колы и национальную идею России. А будут искать сами тексты, точнее, текст -- якобы написанный Достоевским первый вариант "Преступления и наказания", исполненную в откровенно детективном жанре повесть "Теорийка" (которую Акунин, ясное дело, сочинил и вставил в роман второй линией). Фрагмент рукописи попадет в руки Нике Фандорину, а за фрагментом о-го-го сколько народу охотится! Ну и понеслось, на семьсот страниц суммарно.

Ощущение все это оставляет довольно тягостное.

Дело не в том, что Акунин разучился ловко вертеть нарративом; хотя с уходом из его романов магии (ну, или обаяния) стало очевидно, что завлекательно-бодрые акунинские сюжеты и интриги состоят на изрядный процент из прорех, а штопка сплошь и рядом производится белыми нитками. И не в том, что у Акунина иссякла эрудиция; хотя жонглирование фактиками и детальками под лозунгом "доступно о сложном, занимательно о серьезном" в своей сервильности по отношению к клиенту-читателю давно вызывает скорее легкое раздражение, чем культуртрегерское умиление. И не в том даже, что акунинский стиль прохудился; хотя очарование лаковой и легкоусвояемой гладкописи, в которую БА сублимирует "золотую полку" русской прозы, работало лишь во времена тотального дефицита ярко выписанной литературы. Дело в том, что Акунину давно -- с романа "Коронация" приблизительно -- нечего сказать. А когда беллетристу нечего сказать, он либо замолкает (редко), либо принимается говорить много, сбивчиво, с прибаутками и громким хохотом -- попросту говоря, болтать. Как ни прискорбно, перед нами случай второго типа.

"Ф. М.", натурально, и есть литературный аналог FM -- скачка с канала на канал, с частоты на частоту: то народный хитяра прорежется, то прогноз погоды, то петросянящий диджей с сальным анекдотцем. Уж столько всего сюда упихано! Спекулянты древностями. Аукционные цены на автографы великих. Нравы Рублевского шоссе. Тяжбы Достоевского с издателями. Сексуальные комплексы гения. Персонаж, в результате черепно-мозговой травмы приболевший якобы завиральным "синдромом Кусоямы", что превратил бедолагу в собственный негатив: из робкого чадолюбивого книжного червя сделался он агрессивным похотливым чудовищем, откусывающим носы санитарам и порывающимся изнасиловать свою дочурку, и держат маниака притороченным к койке и в наморднике, привет доктору Лектеру!

Ну совершеннейший компот: Акунин то пугает детишек козой, то читает лекцию из истории русской словесности, то дураковато балагурит, то гусарски пошлит, то нравоучительствует в привычном англоманском ключе, то то, то это. С точки зрения отбития бюджета, окупаемости 300-тысячного тиража, это, наверное, прекрасно: в самом деле, конкуренция-то жесткая, кто больше манков и развлекалочек для всех таргет-групп напихает под одну обложку, тот и будет в шоколаде. Но с точки зрения вменяемого читателя это ужасно весьма: он-то, вменяемый, от такого истошно-комплексного ублажения всех своих сенсоров скорее морщится и вообще по старой памяти держит БА за сочинителя не только жантильного, но и умного.

Не правы ведь те, кто Акунина изначально полагает если не балаганщиком, то сметливым ремесленником. В его романах дышала-таки живая, выстраданная идея. Первые семь книг классического "фандоринского" канона -- литература более чем осмысленная. Печальнейшая сага о столкновении столь ценимого Акуниным ЧСД -- чувства собственного достоинства -- с русской жизнью и судьбой, с разноликой, но неизменной по принципу действия моделью отечественной истории. Столкновение это трагично -- и не потому, что капризное ЧСД не приживается на нашем черноземе, но и потому, что, прорастая, оно может дать совсем не те плоды, которых ждешь: высокие помыслы оборачиваются чудовищной реальностью, Ланселот, рубя дракона, не обязательно в него превращается, но помогает ему размножаться делением.

Однако же про это Акунин сказал "все, что мог, и все, что сумел сказать". Тема исчерпала себя и заглохла, смыслы кончились, новых не пришло. А шум, увы, остался. Включайте ваши приемники, господа. В эфире радио "Достоевский".