Имперский слон

• Александр Механик

Конец XX и начало XXI века ознаменовались распадом нескольких многонациональных государств и чередой национальных конфликтов. Национализм, ставший, казалось бы, в послевоенной Европе маргинальным явлением, все более превращается в политический мейнстрим. Под напором национализма распались Советский Союз и Югославия, осуществлявшие, как им представлялось, совершенно новый по форме и содержанию марксистский национально-государственный проект. Ясно, что традиционный анализ национализма оказался несостоятельным. Вот почему попытка нового осмысления национальных проблем России, предпринятая Алексеем Миллером, кажется весьма актуальной. Но современные проблемы невозможно понять, не разобравшись с историческим наследием. Автор приводит высказывание американского историка Альфреда Рибера, который назвал Российскую империю "обществом осадочных пород", имея в виду, что проводимые в ней реформы не меняли до основания социальных структур, а как бы накладывали новые формы поверх старых. Тем более это характерно для современной России и ее ближайших соседей, которые живут на руинах уже двух империй -- царской и советской.

Как замечает автор, "в примитивной версии национальных нарративов" представление о национальных проблемах Российской империи и Советского Союза сводится к упрощенной схеме "двух актеров" -- руссификаторское, деспотическое государство и героически сопротивляющееся ему местное население. А в примитивной версии официальной и националистической русской историографии та же схема двух актеров, но в противоположной интерпретации: просветительское, цивилизующее государство и благодарно усваивающее просвещение или неблагодарно восстающее местное население.

И то и другое -- грубое упрощение. Актеров в этой драме, как показывает Миллер на примере Украины, на самом деле было гораздо больше. Хотя бы потому, что само население Украины было многонациональным и многоконфессиональным, и в течение многих веков влияние той же Польши на Украину было существенно большим, чем влияние России. Польский "проект" частично опирался на поддержку из Австро-Венгрии, в которой украинское население пользовалось значительно большими национально-культурными правами, чем в России. Не случайно в XIX веке в среде некоторых украинских националистов возникли предложения перевести украинский язык на латиницу. Такой вот политико-культурный многоугольник, в котором зачастую царское правительство не столько осуществляло русификаторство, сколько вело себя как слон в посудной лавке.

Еще более сложным оказался для царских чиновников так называемый еврейский вопрос. "Власти империи не смогли разработать и осуществить эффективную политику эмансипации и инкорпорации евреев в имперское общество, а в последние десятилетия существования империи не сумели обеспечить безопасность своих еврейских подданных". Но, по мнению Миллера, и в этом вопросе следует уйти от "простых" интерпретаций. "Мотив виктимизации должен быть дополнен попыткой понять масштаб и характер проблем, которые возникали на стыке, с одной стороны, особенностей еврейской жизни; с другой стороны, растущего антисемитизма различных слоев населения империи, что было типичным явлением модернизируемых обществ". Тем более что и в этом "театре" было очень много актеров: кроме самих евреев и царского правительства на ситуацию влияли украинское и польское население со своими традициями и предрассудками, польская элита, пытавшаяся привлечь еврейское население западных окраин империи на свою сторону в противостоянии с имперским центром, наконец, германское и австро-венгерское правительства, пытавшиеся использовать языковую близость восточноевропейских евреев и немцев в своих интересах.

Обращаясь в последней главе книги к советскому наследию, автор пытается выявить общее и особенное в истории национальной политики царской империи и советской власти, замечая, что слишком часто советские реалии проецируются на историю империи. Хотя на первом этапе советской власти, до начала 30-х годов, ее национальная политика может быть названа "положительным действием", то есть политикой, направленной на "коренизацию" национальных окраин, даже в ущерб их русскому населению. Именно такая политика позволила расколоть, по выражению Миллера, надклассовое единство национальных движений в национальных окраинах России -- и способствовала победе большевиков. Но эта же политика во многом способствовала и их краху. Тем самым было лишний раз продемонстрировано, что национальная политика, как и любая другая, не терпит заскорузлости и должна постоянно подтверждать свою актуальность.

Возможно, что все эти сюжеты покажутся "преданьями старины глубокой", но автор приводит в подтверждение своего мнения об актуальности истории национализма и национальных проблем мнение венгерского исследователя Иштвана Бибо. В эссе с характерным названием "О бедствиях и убожестве малых восточноевропейских государств" Бибо пишет "об особой психологической черте народов этого региона" -- экзистенциальных страхах перед реальной или воображаемой угрозой гибели национальной общности в результате лишения государственной самостоятельности, ассимиляции, депортации или геноцида. Причем эти страхи переносились по мере изменения угроз с Турции на Германию и, наконец, на Россию. Подобного рода страхи для русских до самого последнего времени были нехарактерны и поэтому непонятны. И, как замечает Миллер, именно здесь лежат исторические корни того кризиса понимания и доверия, который так характерен для отношений современной России с ее соседями. Разбираясь с фобиями прошлого, мы значительно успешнее можем формировать политику настоящего.