Апология безопасности16

• Александр Волков
• Александр Привалов
• Волков Александр

Наверху начались шевеления, которых ещё несколько месяцев назад никто из широкой публики не ожидал. Например — появление «второй ноги» у власти, то есть президентское благословение на попытку создания второй, пусть не равной, но сопоставимой с «Единой Россией» партии, имеющей выход на самый верх. Например — серия отставок не первых, но достаточно заметных лиц в силовых и правоохранительных органах. И заметим: такие новости отчётливо воспринимаются как прелюдия к новостям ещё более масштабным. Кампания больших выборов 2007–2008 годов начинается гораздо острее, чем предполагали как хвалители, так и хулители путинской стабильности.

Мы попробовали представить себе, как открывающаяся перспектива видится изнутри власти. Для этого мы вновь отправили нашего Вопрошателя к нашему Государственнику, не раз уже объяснявшему нам стратегию идущего на наших глазах государственного строительства*. Как и прежде, мы не можем гарантировать, что наш собеседник точно излагает позицию Кремля, — мы лишь стараемся его устами дать связное и внутренне непротиворечивое толкование наблюдаемых событий.

*См. «Апология государственности» (№1 за 2005 год), «Апология собственности»  (№16 за 2005 год) и «Апология чиновного капитализма» (№1 за 2006 год).

Политик у нас — всегда силовик

Вопрошатель: В прошлый раз мы закончили беседу на весьма благостной картине: элита надёжно удерживает власть в стране, в большинстве своем нимало не опасаясь предстоящей череды федеральных выборов, поскольку имеет достаточно внятную стратегию. Однако с каждым проходящим месяцем всё более заметно, что многие весьма заметные представители элиты не очень-то спокойны. Значит ли это, что стратегия не так уж осознана — или не так уж консенсусна?

Государственник: Не осознана? Ну, нет. То, что стратегия, о которой мы с вами говорили, осознана элитой, доказывается тем, что общественная жизнь движется именно по этой стратегии. Наблюдаемые вами явления скорее можно толковать как наличие в правящей элите двух стратегий.

В.: Какова же вторая — и кто её носитель?

Г.: За последние десять-пятнадцать лет сложилось разделение элиты на два крыла. Назывались они по-разному. Сейчас принято говорить о «питерских силовиках» и «питерских юристах»; названия эти — как и бытовавшие прежде, вроде «семьи», — не вполне точны, точнее было бы говорить об операторах и силовиках. Я, как вы понимаете, в этой дихотомии к силовикам не принадлежу, а потому рассказывал вам о стратегии другой части элиты. У силовой части есть своя стратегия и свои тактические приёмы её реализации. Подчеркну, что обе стратегические линии в прошлом и в ближайшем будущем достаточно близки, поэтому неразрешимых противоречий между двумя частями элиты до настоящего времени нет. Но некоторые различия есть.

В.: Если то, что вы рассказывали раньше, не есть точка зрения силовиков, то я уж и не знаю, не едят ли они детей. Вы же говорили, что нет света в окошке, кроме здания на Лубянке, что российская государственность не может развиваться иначе, чем под прямым контролем людей с Лубянки, что гражданское общество, которого все ждут, как дети Деда Мороза на ёлку, будет возникать только в результате работы людей с Лубянки… и вот это всё — ещё не силовая позиция?

Г.: Я же говорю, принципиальных различий не много. Всё, что вы перечислили, кроме последнего пункта, совпадает с позицией силовиков. Потому что, на самом-то деле, силовики — и те и другие. Политику в России определяют силовики.

В.: Значит ли это, что профессия силовика — она и есть профессия политика?

Г.: Да. В России это так, и в этом её отличие от большинства стран. Это её особенность — её, если хотите, конкурентное преимущество.

В.: О как! Когда же мы приобрели такое преимущество?

Г.: В конце первой трети прошлого века.

В.: А все разговоры о коммунистической партии как руководящей и направляющей силе — это так, для непосвящённых?

Г.: Нет, КПСС и была таковой. Но уже с конца двадцатых годов Чрезвычайная комиссия стремилась перехватить власть — другое дело, что это удалось только после краха тоталитарного государства. Поймите: у всякой спецслужбы возникают такие соблазны. База компрометирующих материалов жжёт руки, подталкивая к попыткам поманипулировать лицами, попавшими в эту базу, в том числе и политиками; так и реализуется политическая функция спецслужбы. Просто в других странах она ограничена теми или иными способами, а у нас — нет. Обществу в какой-то момент — в конце восьмидесятых, в начале девяностых — стало выгодно, чтобы политическая функция полностью реализовывалась спецслужбой. Никто же не скажет, что чекисты скинули коммунистов. Но коммунисты перестали выполнять свою функцию — и она должна была перейти либо к совершенно случайным людям, либо в уже сформировавшуюся структуру, являвшуюся носителем в том числе и государственной морали. И когда обществу стало понятно, куда ведут случайные люди, власть и перешла полностью к нашей системе.

В.: С избранием второго президента?

Г.: Избрание произошло в результате этого перехода.

Три функции и бассейн

В.: Не могли бы вы подробнее рассказать, какие именно расхождения имеются у двух групп элиты по части гражданского общества?

Г.: Позиция одной части элиты была мной изложена. Мы считаем, что гражданское общество в России складывается с нашей помощью — начиная с партийного строительства. Оно базируется на стабильности политического законодательства, устанавливающего барьеры для появления во власти случайных людей и направленного на установление понятной и устойчивой партийной структуры. Позиция другой части элиты заключается, насколько я понимаю, в том, чтобы текущее конкурентное преимущество России, сосредоточение вместе трёх функций (политической, экономической, безопасности), сделать постоянным. Понятно, что в этом случае гражданское общество построено не будет.

В.: В этом случае много чего построено не будет. Например, современной хозяйственной жизни: она базируется на институте собственности, который с таким устройством страны плохо уживается.

Г.: Я не буду защищать чужую позицию.

В.: Ваша же позиция в том, что нынешняя верхушка, держащая в руках все виды вожжей, будет с ними постепенно сама расставаться?

Г.: Да, именно это предполагается, и не надо думать, что мы не способны постепенно передать экономическую и политическую функции гражданскому обществу по мере его построения. Согласитесь, сегодня некому передать их сразу.

В.: Но вы же всегда будете говорить, что структуры гражданского общества ещё не созрели. И в известном смысле будете правы. Нельзя научиться прыгать в воду, если в бассейне нет воды. Никогда не появится серьёзных и дееспособных политических партий, если партии не имеют отношения к реальной власти. Никогда не будет ответственной и внушающей надежду на будущее деловой элиты, если держать бизнес под прямым давлением. Никто никогда не будет готов взять властные функции, если никаких властных функций у него нет. Если вы всерьёз хотите, чтобы гражданское общество возникло, какие-то полномочия надо давать сейчас.

Это и есть неповторимая особенность России: все три функции государственного управления — политическая, экономическая и внутренней безопасности — сосредоточены в одних руках

Г.: Тенденции, складывающиеся в обществе в переходном периоде, нельзя экстраполировать на последующее устойчивое развитие. Сейчас в стране переходный период. Одна часть элиты осуществляет политическую функцию, другая — функцию безопасности (мы говорим прежде всего о внутренней безопасности), экономическую же функцию они делят между собой.

В.: Со стороны это похоже на борьбу за контроль над финансовыми потоками.

Г.: Отчасти так оно и есть. И в этой борьбе силовики пытаются присвоить часть политических функций, чтобы таким образом усилить свои позиции в экономике.

В.: И они, в отличие от вас, расположены к перманентному переделу собственности?

Г.: Нет, и силовики не хотят перманентного передела собственности. Но они хотят получить собственность в свое управление, потому что считают, что передавать её в управление наемным менеджерам нельзя, неправильно.

В.: Значит, наемному управленцу бывшего олигархического типа нельзя, а наемному служащему конторы можно — какая разница?

Г.: Это легко объяснить. Если себя неправильно поведет наемный олигарх, то усмирение этого наемного олигарха приведет к серьезному ущербу для имиджа России, например, в мире. Усмирение же наемного госслужащего никакого ущерба России точно не нанесет.

В.: Вы сейчас так легко встали на позицию другого крыла, что я не понимаю, о чем вы спорите.

Г.: Вы сами только что говорили, что я не налил еще воды, а людей прыгать заставляю. Так вот, поведение крупной собственности, обладающей частным титулом собственности, это прыганье с вышки в налитый уже бассейн, а вот перевод активов под управление госслужащего как раз и означает, что в бассейне воды не будет. Вспомните, что мы говорили в беседе о собственности. Что крупная собственность должна управляться наемными олигархами, но вести себя по-рыночному, с соблюдением условий игры, заданных государством. Это дает условия для роста мелкого и среднего бизнеса. Потому что частный титул собственности хорош еще и тем, что в его регулирование включаются и другие институты (например, антимонопольные ведомства). А это позволяет соседним более мелким предприятиям вести себя по-рыночному и создавать добавочную стоимость вне крупных компаний — это и есть развитие. И разница между нашими позициями прямо вытекает из разного представления о цели: строить гражданское общество или не строить гражданское общество, что проецируется и на отношения собственности.

Последние выборы в прежних правилах

В.: На мой взгляд, возможны два варианта трактовки происходящего — в той части, которую вы называете политической и экономической функциями. Элитная группировка, получившая контроль над каким-то государственным активом, втихую использует часть финансового результата этого актива в связи с выборами, а все остальное время ведет работу с этим активом исключительно в рамках законности, не трогая ни одной копейки, — это один вариант. Второй вариант — элитная группировка, контролирующая актив, пользуется его финансовыми потоками в своих интересах, а в избирательную страду платит из того же источника за сохранение или упрочение своего влияния. В какой из этих вариантов вы нам предлагаете верить?

Г.: Есть третий вариант, и я хочу, чтобы вы поверили как раз в него. Это вариант динамический. Сегодня, напоминаю вам, переходный этап развития российской государственности. Я убеждён, что функция внутренней безопасности в рамках гражданского общества, которое мы строим, ни в коем случае не должна сочетаться с двумя другими функциями. Сегодня сочетается. Значит, нужно перейти через ближайшие выборы, имея в виду, что это последние выборы, в которых меню ограничено вашими двумя вариантами. Понимаете, да? Тот ответ, который я сейчас дам, не распространяется на последующие выборы.

Итак, все должны понимать, что в этих выборах функция безопасности, а точнее говоря, база компрометирующих материалов, использоваться будет. Будут попытки использовать ее для политического давления — и на федеральном, и на региональном уровне. Они прекратятся только после жесткого законодательного и технологического запрета. На этих выборах мы должны сделать так, чтобы эта функция не была поддержана деньгами. То есть экономическую функцию силовиков мы должны к 2007–2008 годам резко уменьшить. Это нужно сделать для того, чтобы сохранить за собой на следующий цикл политическую функцию, в рамках которой разделение функций будет завершено.

В.: Традиционный для наших бесед вопрос: а почему это разделение будет якобы завершено в следующей инвеституре? Почему не сейчас?

Г.: Потому что для того, чтобы провести соответствующие законодательные и особенно технологические реформы, сторона реформатора должна быть очень сильной. Приведу пример. Если сегодня поставить вопрос о люстрации кандидатов при замещении должностей прокуроров и судей (пяти-семи-десятилетний запрет на замещение этих должностей бывшими штатными сотрудниками службы безопасности и, возможно, полный запрет для секретных сотрудников), то эта реформа вряд ли будет поддержана обществом, поскольку сейчас в общественном сознании нет понимания этой проблемы. Понимание есть пока только в профессиональной среде. Мы полагаем, что успешное прохождение 2007–2008 годов даст время, за которое общественное сознание в России будет подготовлено и поддержит эти реформы.

В.: Вы говорите так, как будто люстрация автоматически пресечёт нештатное использование базы компрометирующих материалов. Но использовать базу КМ можно прямо с Лубянки, не пересаживаясь первоначально в другое кресло.

Г.: В отношении судей и прокуроров люстрация решает не проблему базы КМ, а проблему простого приказа. Базу в этом случае станет труднее использовать, поскольку твой начальник не будет обладать доступом к ней. Сегодня судье или прокурору, если он в базе КМ, просто прийти поплакаться не к кому. А если люстрация произошла и его начинают дергать каким-то образом, ему есть куда прийти, сказать, что, мол, вот, в нарушение закона давят на меня — либо увольняйте, либо защитите. Ну да, что-то я там сделал, хорошо, решайте. Сейчас этой возможности нет. Так что использование базы КМ после люстрации будет затруднено, особенно если на подобное её использование будет наложен законодательный запрет.

В.: Да наложить запрет можно хоть завтра.

Г.: Завтра это не будет эффективно: некому будет жаловаться на его нарушение. Самое главное — это убрать прямую зависимость судейских и прокурорских начальников от службы безопасности, от силовиков.

Голос из динамика

В.: Вы меня уже убедили в том, что ни мне, ни представляемым мною читателям совершенно не светит каким-то образом поучаствовать в ходе событий, но хоть следить за ними мы можем. Как нам судить о том, кто одерживает верх, — на выборах?

Г.: Лакмусовых бумажек-то много. Вы оглянитесь вокруг. В тот момент, когда перехватывались потоки и переходила собственность от операторов к силовикам, в тот момент был верх очевидно чей — силовой: «Совкомфлот», «Роснефть». Кадровые перестановки во властных силовых органах, да любые кадровые перестановки безусловно демонстрируют, чей сегодня верх, текущий верх. Ну и выборы тоже будут демонстрировать…

К 2008 году, ну и к 2007-му, конечно, более сильная позиция будет у нас — ровно потому, что политическая функция сегодня контролируется операторами. Она позволит своевременно сделать кадровые перестановки в тех компаниях, которые сегодня составляют экономическую основу, финансовую основу группировки силовиков, — да, наверное, и не только в компаниях. Это уже происходит и будет происходить — в нужное время. Вы знаете, кто принадлежит к какой из этих группировок, называемых питерскими юристами и питерскими силовиками, все это достаточно известно, и не заставляйте меня называть фамилии. Еще раз повторю: названия неправильные, они мифологизируют отношения и историю возникновения каждой из этих частей элит. Но независимо от этого собственно фамилии правильно разделены по двум этим корпусам.

В.: Ваши полуоппоненты видят перспективу так же?

Г.: А это пусть они сами вам скажут. Одну минуту. (Снимает телефонную трубку, обменивается с кем-то несколькими фразами, а затем включает на телефоне динамик.) Вот мой коллега, силовик.

Силовик: В 2007 году мы получим в Госдуме решающее большинство. Поскольку нам хорошо известен образ жизни всей сегодняшней правящей элиты и они знают, что нам всё хорошо известно, постольку любой выборный коллегиальный орган, который будет представлен согласованными, в том числе и с нами, кандидатами, неизбежно будет поддерживать нашу стратегическую линию. Про восьмой год я не могу ответить так же определенно. Всё-таки есть в элите люди, которые, как сегодняшний президент, избежали по каким-то причинам того, что компрометирующие материалы на них содержатся в нашей базе. И не исключено, что подобное возможно и для кандидата от оппонентов в восьмом году.

В.: Как противоречия крыльев элиты будут сказываться на экономике?

Г.: С моей точки зрения, наличие крупной собственности с титулом частного собственника является символом и, безусловно, стимулирует средний и мелкий бизнес к развитию. Мы (по разным причинам, в первую очередь по кадровой) не ставим себе целью построить в шеренги средний и мелкий бизнес. Безусловно, эти категории бизнеса должны иметь свободу для реализации своих идей. Именно эти два бизнеса будут стратегическим локомотивом увеличения, например, валового продукта.

C.: Не могу с этим согласиться. Последние несколько лет доказали, что эффективность российской экономики повышается при увеличении её зависимости от государства, а точнее, при соединении возможностей государства и возможностей крупного хозяйствующего субъекта. От взаимодействия государства и «Газпрома» выигрывают и «Газпром», и государство. Средняя и мелкая промышленность будет и впредь занимать второстепенные ниши. Она неизбежно будет встраиваться в вектор национальной экономической политики и не будучи непосредственно управляема. А конкурентоспособность хозяйства в целом зависит как от вертикальной управляемости национальных предприятий, так и от того, кто, собственно, ими управляет. Теоретически ими могут управлять люди, ставящие целью получение прибыли. Но в этом случае смещается баланс между интересами государства и этих предприятий, что неправильно. Ими должны управлять государственники, для которых важно как соблюдение национальных интересов, так и развитие самих предприятий, на которых и базируются, собственно, национальные экономические интересы России. У нас хорошие интернациональные позиции в сырьевой экономике, и это хороший фундамент для развития предприятий, занимающихся первой или второй переработкой сырья. Параллельное восстановление ВПК, безусловно, дает возможность для развития страны не только в сырьевом направлении.

У России есть особенность: сегодня в службе безопасности соединены все три ключевые государственные функции — политическая, экономическая и функция безопасности. Нигде, ни в каком государстве этого не было и нет. И именно при таком соединении наша страна показывает невероятные успехи последние шесть лет. Почему мы должны сами отказываться от этого инструмента еще до того, как он начал сбоить? Мы должны, наоборот, укрепить эту зависимость, потому что для России сейчас нет ничего важнее сохранения территориальной целостности и безусловного законного порядка.

В.: Вряд ли можно говорить о каких-то успехах российской экономики, не учитывая небывало благоприятной мировой конъюнктуры. Если завтра или послезавтра конъюнктура поменяется, вы будете готовы признать ошибки своей системы управления?

С.: А я буду делать все возможное, чтобы повлиять на эту конъюнктуру. И именно наша позиция повышения конкурентоспособности России в целом, в том числе на сырьевых рынках, и позволит, ну, может быть, не сохранить эту конъюнктуру — хотя почему и не сохранить. По крайней мере, мы будем работать именно на то, чтобы национальные интересы на всемирных экономических рынках, то, что вы называете конъюнктурой, были защищены. Тот факт, что при сохранении нашей политики нам удастся в меньшей мере пострадать от возможного ухудшения конъюнктуры, как раз и будет подтверждением эффективности нашего управления.

Разные ли сверчки на разных шестках?

В.: Вот слушал я сейчас вашего коллегу, и всё томила меня одна мысль: убеждения у вас чрезвычайно близки, а выводы, к которым вы приходите, различаются. Не есть ли это простое следствие разности занимаемых сегодня позиций — служебных, статусных?

Г.: То есть связана ли наша стратегическая позиция со стулом…

В.: Если угодно, с шириной горизонта, открывающегося с разных стульев.

Г.: Отчасти, конечно, связана. Но вы должны понять, что между этими двумя группами элиты замена стульев делается непросто: нельзя оператора сделать опером, силовиком. Эти группы и исторически возникли в разное время: силовики в двадцатых годах, операторы — в начале семидесятых, когда впервые в службе безопасности был выделен экономический блок. Этот блок не касался экономических отношений внутри страны, а контролировал импортно-экспортные операции.

В.: Но вы же говорили, что в структуре каждой региональной конторы и раньше был экономический блок.

Г.: Там были контрольные функции, а непосредственная реализация экономической функции — это все-таки 1972–1973 годы, создание куста внешнеторговых объединений. Вот сегодня упоминался «Совкомфлот» — это одно из этих объединений, дожившее до наших дней. Тот же «Рособоронэкспорт» — реинкарнация советского ВТО.

Так в начале семидесятых произошло первое профессиональное разделение людей, связанных с госбезопасностью. Безусловно, при относительно независимом развитии этих двух групп общее между ними: стиль мышления, мировоззрение — было и остается. Главное — интересы государства, сегодня это интересы России. Еще раз повторю: оператор не может стать силовиком в силу разных причин (я надеюсь, вы понимаете по крайней мере часть из них). Силовик, безусловно, может стать оператором — новым, не встроенным в существующую группу, а изменившим свое назначение в результате появления у силовиков экономической функции. Ещё раз напоминаю: одна группа элиты исполняет политическую функцию, другая — функцию безопасности, и обе играют на поле третьей функции. И те опера, которые исполняют сегодня часть экономической функции, они, с моей точки зрения, должны становиться, да и становятся новыми операторами.

В.: Что приведет к соответствующему изменению во взглядах.

Г.: Я считаю — да. Это неизбежно.

С.: А мое мнение вам неинтересно?

В.: Прошу.

С.: Мне не нравится утверждение, что силовик, занимающийся экономикой, неизбежно становится оператором. Да, в начале семидесятых годов произошло разделение. У нас не было опыта, мы не представляли себе, с какими отношениями должны будут столкнуться наши сотрудники, которых направили на внешнеэкономическую деятельность. Мой коллега прав и в том, что управляющие этими финансовыми потоками приобрели некие самостоятельные интересы, самостоятельное видение будущего развития нашей страны. Но это их видение никак не согласовано с нашей организацией, со службой безопасности, в которую они, как мы до сих пор считаем, входят. И поэтому подобных ошибок мы повторять не собираемся. Никакими операторами, новыми, старыми или будущими, наши сегодняшние работники, занимающиеся экономикой, не станут.

Три функции — навсегда или на время?

В.: Если позволите, я переформулирую услышанное мною сегодня на более привычном мне языке, а вы оба потом скажете, правильно ли я понял.

Та самая многопартийность, о необходимости которой мы столько лет слышим из самых разных уст, в сущности, уже состоялась. Не как много-, а как двухпартийность. В рамках властвующей элиты более или менее сформировались два легко сепарируемых слоя, которые можно уже считать даже не прото-, а прямо партиями, и то, что они не обрели, а может быть, и не собираются обретать регистрации в Минюсте, сути не меняет. И населению свободной России предстоит выбирать из этих двух партий. Первая из них, которую представляет мой постоянный собеседник, могла бы быть условно названа консервативной, вторая, которую представляет мой сегодняшний собеседник из динамика, — радикальной.

С.: Не радикальной, а национальной.

В.: Пожалуйста. Имея более или менее сходные программные установки, они отличаются именно тем, в какой степени они сегодня находятся у кормушки. Те, кто уже прямо у неё, полагают, что ротацию лиц у кормушки в соответствии со штатным расписанием пора прекращать и переходить к более или менее общепринятым в остальном мире отношениям собственности и управления. Те же, кто еще только пробивается к желанным высотам, полагают, что ротацию в соответствии со звездами и лампасами следует продолжать. Вот, собственно, и всё. Так ли это?

Г.: Не так. Все-таки мы считаем, что быть исключительной по внутреннему устройству, по соединению функций в рамках службы безопасности государства — это не есть будущее России, это Россия на переходный период. Мы надеемся, что динамика экономической и политической функций будет не в сторону консолидации их в рамках одной силовой части элиты, а наоборот, в передаче этих функций гражданскому обществу — с той или иной скоростью. Мы не считаем, что надо сразу все передавать: такая попытка была в девяностых и ни к чему хорошему она не привела. Но передача этих функций должна быть. Я, к сожалению, не могу сказать, что она неизбежна, но она должна быть. И мы над этим как работали, так и обещаем… будем, будем продолжать эту работу. Конечно, у моего коллеги совершенно другое мнение.

С.: Да, другое. Политическая и экономическая функции, я использую термины вашей беседы, должны быть, еще раз повторяю, соединены в одном кулаке. Это нужно не силовикам, не операторам и не президенту. Это нужно всей стране, потому что конкурентоспособность страны в глобальной игре при этом усиливается. Будет хорошо стране — будет хорошо и ее жителям. Поэтому мы считаем, что эти функции, остаток функции экономической и вся политическая функция, должны быть консолидированы — и консолидированы в 2007-м и 2008 годах.

В.: Я бы счел, что мои предположения скорее подтверждены вами обоими, чем опровергнуты. В любом случае спасибо.

Г.: Да на здоровье. (Выключает громкую связь.)

• Компромисс между группами элит по стратегии и тактике транзита власти базируется только на конкретных договорённостях по сферам влияния
• Идеология элиты всегда была неотъемлемой частью государственного устройства. Нынешняя российская власть не видит нужды в идеологии