Золото Пармы против золота «Книги»9

«Так, сумочку откройте. Покажите фотокамеру. Контрольный снимок сделайте, пожалуйста. И не надо смеяться тут. Аккредитации можете лишиться». Манера общения для отечественного секьюрити нормальная, а вот строгость контроля — не вполне: это ж не саммит «большой восьмерки», а вручение первой литературной премии «Большая книга» — 22-го вечером в ЦДЛ. Впрочем, затея амбициозная, даром что подводит итоги первого своего сезона: призовой фонд — пять с половиной миллионов, хоть и рублей (первая премия — три, вторая — полторы, третья — миллион); среди спонсоров-учредителей — конторы вроде Альфа-банка и «Газпром-медиа»; в Совете экспертов, отбиравшем шорт-лист, и в многофигурной (97 человек) Литературной академии, определявшей победителей, — сливки и пенки, на сцену выходят объявлять-вручать призы не только Радзинский и Гранин, но и люди вроде Гафина, Авена, Мамута, Сеславинского или Степашина. Степашин как раз и вручает первую регалию — почетный спецприз жюри Науму Коржавину за литературные мемуары «В соблазнах кровавой эпохи». Шутит: «Могли ли вы представить в подвалах Лубянки, что вас будет награждать генерал-полковник ФСБ?..»

А пять с половиной миллионов распределяются так: третья премия — Михаилу Шишкину за роман «Венерин волос», вторая — Александру Кабакову за роман «Все поправимо», а первая — Дмитрию Быкову за биографию «Борис Пастернак».

…Любимое дело литературных критиков — давать премиальные прогнозы, а потом объяснять, почему они не сбылись (гонорар получается двойной). Я не вполне критик, прогнозов не делал, и за язык меня никто не тянет — но вот, ей-богу, я был уверен, что «Большая книга» с писателем Ивановым не разминется.

Вообще, участвуй я в каком-нибудь премиальном тотализаторе — проигрался бы в пух и прах.

Шишкина и Кабакова, например, среди моих ставок не было б вовсе. «Венерин волос» первого — вязкого и сложного паутинного плетения книга, и впрямь большая, и впрямь качественная, но уж совсем не сказать чтоб демократичная; да к тому же Шишкин уже отхватил за нее «Национальный бестселлер» аж в 2005-м, и, казалось, весь отпущенный на «Венерин волос» ресурс успеха исчерпан. «Все поправимо» второго — крепкий психологический реализм, добросовестно итожащий долгий и трудный временной промежуток, но впечатления романа-прорыва и романа-открытия не производящий точно…

«Борис Пастернак» Быкова в списках, напротив, значился — но, помявшись, я отводил ему третье место: это блестящая и очень важная книга, говорящая про «здесь и сейчас» ничуть не менее внятные и значимые вещи, чем про своего героя-нобелиата, но все-таки и у быковского 900-страничного опуса на счету «Нацбест», да еще совсем свеженький, 2006… Так я рассуждал — и ставил мысленные единички и двоечки напротив разных фамилий, и чаще всего ими оказывались «Иванов» и «Славникова». И «Золото бунта», и «2017» — тексты, пластично и мощно работающие именно что с национальным масштабом: истории, географии, характера, — причем качество этой работы, разнообразие приемов и инструментария на диво высоко. Для премии, декларирующей своей целью вернуть не только стране интерес и уважение к литературе, но и литературе роль фактора, осмысленно (ре)формирующего страну, — самое то. А уж Алексей Иванов, пермский отшельник, за несколько лет выпаливший по читателю четверкой сильных разноплановых и разножанровых романов и не имеющий при этом в загашнике ни одной литературной регалии главного калибра (наоборот: его «Сердце пармы» было оскорбительно выкинуто из букеровского лонг-листа с чудесной формулировкой «за отсутствием признаков романа»), — так он и вовсе идеальный кандидат на роль главного героя первой «Большой книги», решал я — и ставил Иванову уверенное «1».

Ценности у страны должны быть сверхбытовые. Желательно не людоедские

Собственно, он действительно получил главную из «Книг». Но — народных, «зрительских симпатий», тех, что по результатам интернет-голосования (Быков тут на втором месте, а на третьем — Улицкая с «Людьми нашего царя»). Тоже приятно, конечно; только вот с финансовым эквивалентом не ах.

Про деньги я пытал Иванова еще по мейлу, сговариваясь о встрече в Москве: мол, Алексей, а вот если получите вы три миллиона — на что потратите эту странную сумму, не такую уж и большую, если мерить ее ценами на недвижимость, но по меркам нашего брата литератора, которому за полновесный роман могут заплатить тыщу много две долларов, — так просто огромную? Детский вопрос; но ведь и впрямь интересно же. Осторожный Иванов не купился, написал: «Очень рискованно отвечать, когда до оглашения имен победителей осталось четыре дня. Со своими планами и прогнозами можно оказаться дураком быстрее, чем это интервью будет опубликовано. Да и вообще… На ваш вопрос давно существуют ответы народной этики. Я и хочу придерживаться этих принципов. То есть не делить шкуру неубитого медведя и не считать зубы дареному коню».

Отыграться я пытаюсь на Дмитрии Быкове. Ну что, спрашиваю уже законного лауреата, какие планы на сто тысяч у. е.: расширение жилплощади? кругосветное путешествие? пробухать с друзьями? И Быков, громкий, витальный и удивительно подвижный для своей впечатляющей комплекции, удивляет заочной перекличкой с Ивановым, изрекая:

— Не следует делить шкуру неубитого Аю-Дага, как говорят в Артеке.

И объясняет:

— Я еще этих денег не получил и не видел, так что никаких планов. Одно могу сказать: я планировал передать «Нацбест» на памятник Пастернаку в Москве, но «Нацбест» пока не заплатил. В принципе я уже не особо и рассчитываю, поскольку главное, как мы знаем, не деньги и даже не победа, а участие. Поэтому некоторая часть премии будет вложена в памятник, потом, я давно собираюсь издать несколько книг хороших авторов, и мы с Александром Житинским в питерском «Геликоне Плюс» зарядим теперь новую книжную серию. Еще есть несколько хороших людей, которым тоже нужны разовые вспомоществования, — но я, само собой, осуществлю их анонимно и без комментариев. Насчет расширения жилплощади — не знаю, Саня, не знаю. Насчет пробухивания с друзьями — вот, скажем, завтра вечером я с любимыми коллегами буду, по обыкновению, в «Рюмочной» на Никитской, и ты будешь там желанным гостем. Я угощаю.

Спасибо; какая ж литература без рюмочной. С Ивановым мы сидим — за три часа до «биг-буковской» церемонии — в полупустом ресторанчике на Старой Басманной. Быстро опустошает чашки с американо, от стопки рижского бальзама отказывается: «Не хватает туда заявиться с фингалом, да еще поддатым!»

Иванову, прямо скажем, подфартило: пермский «золотовалютный резерв отечественной литературы» по приезде в Первопрестольную умудрился немедля попасть в аварию. Теперь он прихрамывает, дышит не без труда, на пальцах у него пластырь, а пострадавшую физиономию подретушировали в гламурном журнале, где только что была фотосессия («Да, отличная из меня сейчас модель»). Грим умелый, фингала не видно. Иванова это слегка успокаивает.

Вряд ли это самая стремная ситуация в его жизни — с туристическими увлечениями и речными сплавами, с ПМЖ на Урале, где нравы просты, а залитую дешевой водярой гопоту долго искать не надо; это все в его «педагогической поэме» «Географ глобус пропил» и насыщенной достоевскими страстями пополам с мордобоем «Общаге» описано очень выпукло и с натуры: Иванов и в общаге жил, и учителем в школе с тем еще контингентом работал.

Мы говорим про воспитание: насколько вообще можно улучшить им человека? Вот братья Стругацкие, большие гуманисты, считали, что это единственный действенный метод, что желанный человек будущего — и есть «человек воспитанный»…

— Насколько я могу судить по собственному опыту, человек вполне поддается воспитанию, — говорит Иванов. — Разумеется, в детстве. Сорокалетнего жлоба перевоспитывать бесполезно. Я согласен со Стругацкими: воспитание — это первое дело. Конечно, воспитание не панацея, но это тот фундамент, без которого невозможно ничего. Воспитание — это человеческий «модус операнди». Если мы будем «операнди» абы как, то наворотим того, чего не сумеем разгрести никогда. А общество — это лишь вербализированная и структурированная сумма индивидов. Можно напридумывать каких угодно законов, но де-факто общество будет таким, каков в нем процент воспитанных людей.

Я спрашиваю Иванова про ксенофобию — этот самый невоспитуемый агрессивный жлоб, неважно, в фуфайке и безо всяких идей или в «мартенсах» и кожане с нашивкой «88», в странной питательной среде из кликушеской «борьбы с фашизмом» и Кондопоги, «Русского марша» и маленькой победоносной войны с Грузией раздулся, кажется, до угрожающих размеров; а впрочем, его и специально надувают. «Алексей, это же у нас горячая тема, много разговоров на этот счет, в том числе неумных истерик и откровенного политпиара. А вам как кажется, эта опасность — она реальная? преувеличенная? надуманная?»

— Для неумных истерик и политпиара, — говорит Иванов, — годится любой материал: побоище в Кондопоге, явление Гуса Хиддинка, развод Бритни Спирс. А ксенофобия — всегда реальная опасность. Это ведь не только шовинизм. И международный терроризм, и зажим свободы слова, и олигархия, и жэковское хамство — это все лики ксенофобии. Чем тупее ксенофоб, тем ближе он к обыденной жизни. Образованный ксенофоб законодательно запрещает хиджабы, но сам-то их не срывает, а необразованный попросту плюет в борщ соседу. Никто и ничто не запрещает нам быть ксенофобами внутри себя и не любить тех, кого мы не понимаем и не желаем понимать. Да и вообще, без разумного отчуждения от неприемлемых ценностей культура просто немыслима. Но критерий здесь один: человеческое достоинство. Если твое достоинство попирается — значит, на тебя напал оголтелый ксенофоб. Если ты сам попираешь чужое достоинство — значит, тебе не место в обществе.

— Может, проблема как раз в отсутствии общества? Общности, точнее: нации не как суммы индивидов со схожим составом крови, а как людей, скрепленных какими-то общими сущностями, ценностями? У вас нет чувства, что страна атомизирована на разных уровнях — географически, экономически, культурно? Что это и мешает нам ощутить себя нацией и отладить жизнь?

— Пока что русские — не в этническом смысле — действительно не нация, не народ, не общество, а просто население. Спаять его воедино проще всего, конечно, путем назначения врага, как мы всегда и делали. Но сейчас у нас нет даже перчатки, чтобы ею шлепнуть кого-то по морде. Не варежкой же бить, не рукавицей таджика-гастарбайтера.

Я не верю, что нация может родиться на основе бытовых ценностей — благополучия, справедливости, свободы… Ценности должны быть сверхбытовые. И желательно не людоедские. А вот это «сверх» озвучивает или политика — назначая врага, или культура — показывая образец. У нас же пока что в формировании нации участвует только телереклама, которая врагом называет бактерии под ободом унитаза, а образцом — флакон L`Oreal. Видимо, мы этого достойны.

«А вы же в “Сердце Пармы” и “Золоте бунта” и выполняете эту задачу посильно: оживляете общую историю, в принципе формулируете какие-то законы общности, нет?» — «Возможно, и выполняю. Но лишь в той мере, в какой для общества, которое я описываю, актуальны сверхбытовые ценности: религиозно-этическая самобытность в «Сердце пармы» и профессиональная честь в «Золоте бунта». Иванов, невысокий и крепенький, с залысинами и аккуратной бородкой, недалеко ушедшей от стадии щетины, держится неестественно прямо (отголоски аварии?) и посматривает с некоторым неявным лукавством. На вопросы он отвечает либо вежливо, но почти односложно, либо очень выверенно. Корректность и скромность не педалируются, но преобладают. Отсюда, наверное, и этот явный understatement, заведомое преуменьшение Ивановым значительности того, что он делает. И в «современных» «Географе…» с «Общагой», и уж тем более в «Сердце пармы» и «Золоте бунта», оперирующих историческими реалиями (поглощение Перми Московским княжеством — на протяжении нескольких поколений — и сплав «железных караванов», рудных барж по реке Чусовой в XVIII веке, после пугачевского восстания, соответственно), он решает задачи сверхсложные: показывает, как на предательстве и крови собирается из разрозненных клочков страна, будущая империя — и при всей неприглаженной жестокости и подлости этого собирания оно правильно, безальтернативно; как на остром лезвии, в схватке духа и рока, из толпы неприятных и безжалостных людей отковывается народ… Возвращает, словом, золотой эквивалент самой обесцененной из национально-культурных валют — объединительным смыслам. Причем умудряется делать это не фальшиво, не пафосно и не скучно — с бурной авантюрной интригой, со страстями, с детально прорисованным ландшафтом, с россыпью пряных полузабытых чудских слов (из-за которых, помнится, не самые глупые рецензенты поначалу записали прославившее Иванова «Сердце…» по разряду фэнтези). Мало кто способен на столь эффективные и эффектные инвестиции…

Так что глупо, конечно, говорить о «несправедливости» в любом смысле — от «ошибка» до «лоббирование» — в отношении столь сложносочиненной затеи, какова «Большая книга» (в конце концов, определявшее лауреатов жюри состояло из сотни человек; тут уж любая сумма лоббирований неизбежно сведется к случайности); но досадная неправильность в том, что Иванову не досталась премия, пытающаяся как раз нащупать через литературу контуры национальной идеи, есть.

Интересуюсь у Иванова: как он-то относится к такого рода попыткам? Можно ли вообще «найти» или «изобрести» национальную идею — тем более на почти или совсем государственном уровне?

— Национальная идея безусловно нужна, — отвечает, — если, конечно, ее будут формулировать вменяемые люди, а не шизофреники. Во всяком случае, «с идеей» нам не будет хуже, чем «без идеи». Такая идея структурирует наши ценности, как официальные, так и оппозиционные, то есть развяжет глаза (лишь бы не руки). И к попыткам власти найти эту идею я отношусь положительно. Это ведь прямая функция власти — формулировать национальную идею и определять национальные приоритеты. Но проблема не в постановке задачи, а в адекватности ее решения.

Однако, на мой взгляд, в этом вопросе не следует переоценивать роль литературы. Общество читает прискорбно мало, и любая истина, открытая в литературе, останется в ней замурована, если ее не начнут обкатывать в кино. Так что национальную идею если кто и озвучит, то лишь на экране, а литература будет только «на подхвате» — в качестве лаборатории, плавильного тигля или полигона.

(Кино — для Иванова немного больная тема при внешней видимости успеха: «По “Сердцу Пармы” компания “Централ партнершип” собирается делать полный метр, на режиссера планировался Алексей Сидоров, но сейчас он отказался. Кто будет — я не знаю. На “Географа” права куплены, это должен быть четырехсерийный сериал, но будет ли он вообще, кто его будет снимать, кто будет автором сценария?.. Не знаю. И на “Золото бунта” куплены права, но эта идея положена на дальнюю полку. Как я понимаю, режиссер зарабатывает деньги на этот фильм. Вообще, все это мне порядком надоело. Мне надоело интересоваться положением своих дел в этой сфере по собственной инициативе. Буду нужен — позовут. Если и не позовут, то, как зритель, все равно не проскочу мимо экранизации. А если же ее не случится — я не виноват».)

Ну да кино все же не единственный механизм, способный продвигать «нацпроекты».

— Алексей, — говорю, — я вот общался недавно с вашим конкурентом Ольгой Славниковой; так она полагает, что государство обязано было бы создать некий национальный миф (исторический, идеологический, культурный) искусственно; сделать эдакий госзаказ, нанять когорту талантливых писателей — и так далее... Как вы на эту точку зрения смотрите? Вы лично могли бы представить себя в ряду творцов такого вот «синтетического мифа» — и на каких условиях?

— Я согласен со Славниковой: России нужен миф. Вполне вероятно, что его можно создать искусственно. Такое уже было — например, миф о революции и гражданской войне. Ведь не только от ностальгии у нас щемит сердце, когда неуловимые мстители поют: «Полыхает гражданская война от темна до темна…» Правда, и государство тогда было пототалитарнее, и события поярче. Если государство не озаботится проблемой русского мифа, миф все равно появится, но будет таким, что общество не получит от него пользы. Пример тому — миф о «диких девяностых», который полностью укладывается в «Бермудский треугольник» «Бригада»—«Бумер»—«Жмурки». Что же касается моего личного участия в создании такого мифа, моих условий… Хочется ответить цитатой: «Я мзды не беру, мне за державу обидно».

— Ну все-таки, — настаиваю, — вот вообразите такую ситуацию… Зовет вас, например, в Кремль, некий, ну, условный Сурков — он с рокерами ведь встречался? И предлагает… Ваша реакция?

Иванов улыбается:

Фото: Анастасия Петракова

— Знаете, это все очень лестно себе воображать… Но не думаю, что этот «условный Сурков» позовет меня и скажет: «А напиши-ка ты, товарищ Иванов, нам национальный миф». Даже если б что-то такое случилось, были бы конкретные условия, причем не мои. И надо было бы их выслушать. А потом решать, за что браться, а за что нет.

— Но выслушать такие условия вы были бы готовы? Или в Кремль вы не ходок?

Улыбка становится совсем уж хитрой; прищур почти ленинский:

— Выслушивать — готов. А что, я в Кремле ни разу не был. Когда я в школе приезжал на экскурсию в Москву, в Кремль не пускали. Мне интересно побывать, посмотреть.

Ну да, мы опять «делим шкуру неубитого Аю-Дага»: из администрации президента за Ивановым пока не посылали, ему вот и в ЦДЛ ничего не обломилось… Но факт: в пространство русской культуры Иванова продвигают столицы, Москва и Питер. И культовая фигура, «надежда» и «открытие», он именно здесь, в интеллигентной читающей прослойке. В родной Перми его, в общем-то, в упор не замечают. Или тут что-то тоже меняется?

— Да нет… И почему что-то должно поменяться? Но приводить примеры я не хочу: получится — ябедничаю. Я не склонен объяснять подобное положение дел банальной завистью. Мне кажется, причина в ином. Не знаю, как в Москве и в других регионах России, но у нас культуру понимают «по-менеджерски». Любое культурное событие — это всегда акция: премьера, перформанс, фестиваль, выставка… А книга не акция. Ведь нелепо представить, что, скажем, гостя Орловской области губернатор поведет не в театр, а в библиотеку, где на полдня усадит читать Лескова. Вот поэтому меня в культурной жизни моего края и нету. С точки зрения имиджмейкера (а только он определяет степень необходимости культуры) литература — это почти ничто.

— А соблазна перебраться в Москву или Питер у вас все-таки не было?

— Каждому свое, причем в свое время. Я уже привык жить так, как живу. Мне вполне комфортно. Я не помер бы в Москве или в Питере, но мне представляется, что объем благ и возможностей, которые я получил бы в столице, неравноценен усилиям, которые мне пришлось бы приложить для их получения. Такие усилия мне ничего бы не стоили, когда я был совсем молод и душевно подвижен. А сейчас, наверное, уже поздновато, как мне поздно уже учиться кататься на скейтборде. Да и какая разница, где я живу? Свою бездарность местом жительства и образом жизни надолго не компенсируешь.

«Алексей, а все-таки — меняется у вас в пермском регионе что-то, происходит?» Мы идем по Садовому к «Красным воротам», Иванов только что рассказывал, что ни в какое «дальнее зарубежье» никогда не выезжал и не хочет: фактуры и впечатлений, мол, хватает и так. «В регионе не происходит ничего. А если вдруг и происходит, то изменения идут из центра или из Екатеринбурга. Собственно у нас ничего не рождается и ничего не меняется. Одни и те же лица, одни и те же фразы. Думаю, как в любой другой российской провинции» — «И ощущение культурного вакуума?..» — «Не то чтобы вакуума, а очень тонкого культурного слоя. Пальцем можно проткнуть. Одно движение вне формата — и ты уже из этого слоя вываливаешься». Поди пойми, как сочетается эта трезвая жесткость в отношении своей «малой родины» — с нежеланием не то что переезжать, а и вообще куда-то особо ездить. Видимо, ивановская формула «характер местности формирует судьбу» для него самого абсолютна.

…На платформе Иванов вдруг спрашивает:

— А правда, что у вас в метро в первом и последнем вагоне ездить опасно?

— Почему опасно?

— Ну не знаю… Говорят.

— Кто говорит-то?

— Девушка знакомая рассказывала.

— Алексей, да что все-таки рассказывала?

— Ну, что ходят какие-то уроды и всех убивают.

Я кошусь на него: шутит? Об ивановском специфическом юморе ходят легенды…

Подходит поезд. Перед нами останавливается последний вагон. «Ну вот сейчас проверим, посмотрим, чем кончится!»

В набитом — час пик — вагоне никто не обращает внимания на невысокого бородача, в своем костюме-галстуке и сильных очках похожего и впрямь на школьного учителя. Одного из лучших писателей современной России пока что не узнают в лицо… да и вряд ли начнут, наверное — с его-то полным отсутствием стремления к светскости и гламурности.

Мы едем по кольцу. И кончается все хорошо.

• Книга Жана де Жуанвиля, памятник истории Франции, не стареет — читать ее сейчас так же интересно, как и в Средние века. И даже еще интереснее
• Жизнь без сюрпризов
• Гонка на выживание