Зависть

Александр Гаррос

Роман Кристофера Приста про фокусников и сам похож на хитроумную «машинку иллюзий»

«Престиж» здесь не то, что у актуальной части российского населения называется понтами, но термин из профессионального сленга фокусников; не зря они еще именуются престидижитаторами. Это главная, финальная часть любой иллюзии — кода и развязка: «Если из шляпы достают кролика, которого раньше как бы не существовало в природе, то он и будет “престижем” этого фокуса».

Ясное дело, про фокусников речь и пойдет — их у Кристофера Приста как бы двое: Руперт Энджер и Альфред Борден. Первый — младший, без титула и состояния, отпрыск лорда, второй — сын бочара, и оба — фанатики искусства сценической магии конца XIX века, готовые ради эффектности престижа на все. Они несхожи и похожи, как аверс и реверс монеты, и, связанные взаимным притяжением зависти и ненависти, ведут друг с другом отчаянную войну. Кульминация наступает на пороге нового, XX века, когда и Энджер, и Борден показывают один и тот же коронный номер с необъяснимым перемещением фокусника: у Бордена — «Новая транспортация человека», у Энджера — «Яркий миг». Совершенство таково, что без дьявольщины, кажется, не обошлось; и впрямь: Борденов словно не один экземпляр, а два, а аппаратуру для Энджера проектировал оригинал и безумец, великий изобретатель, враг и соратник Эдисона Никола Тесла… А без малого столетие спустя дневники Бордена листают правнуки враждовавших магов Кейт Энджер и Николас Борден; вторую, недоступную им, половинку пазла читателю подсовывают дневники Энджера; но окончательная развязка этой истории случится именно в «современной» линии — и окончательная ли, еще вопрос.

«Престиж» 63-летнего фантаста-британца, автора «Опрокинутого мира», «Гламура», «Лотереи» и тэдэ, в России впервые издали года три назад, и никем это особенно замечено не было. Иное дело нынче, пару месяцев спустя после премьеры голливудского блокбастера Кристофера Нолана (который «Мементо»): Борденом там был Кристиан Бэйл, Энджером — Хью Джекман, в роли старого конструктора фокусной машинерии — сэр Майкл Кейн, а за роковую женщину — Скарлетт Йоханссон. Попробуй такое не заметить, даром что у Нолана вышла чрезвычайно энергичная, но уплощенная версия романа.

Пристовская история сама похожа на умело сконструированную «машинку иллюзий»: ничего революционного — видали мы и эти дневники международных человеков-загадок, и описание одних и тех же событий с разных точек зрения, и атмосферное викторианство в качестве задника для дьяволиады с двойничествами, с вежливыми кивками Дориану Грею, Джекилу и Хайду, с поясным поклоном уэллсовскому Человеку-невидимке. О да, но ведь работает, кролики исправно являются из цилиндра, распиленная ассистентка выходит на бис, заточенный на сцене в ящике маг раскланивается из ВИП-ложи.

По части этого ремесленного сюжетосложения Прист, безусловно, дока, профессионал из лучших. Но гораздо интереснее, что он всем этим хотел сказать и — парадоксальным образом — чего он сказать не хотел.

Писатели вообще любят фокусников: вспомнить хоть «Приключения Кавалера и Клея» Чабона, хоть «Картер побеждает дьявола» Голда, хоть, в конце концов, «Рэгтайм» Доктороу, где на задах многозначительно прогуливался Гудини. От пугающей амбивалентности сценической иллюзии, ненастоящего, рукотворного чуда, про ненастоящесть которого все вроде бы знают, но в полной рукотворности все равно не уверены, несет той озоновой чертовщинкой, что всегда отмечает мир в минуты роковые; а главное, престидижитатор и иллюзионист охотно выступают заместителямми самого писателя. Вроде бы фокус — творчество второсортное, площадно-цирковое, ан как метафора искусства с его настоящими ненастоящими чудесами годится идеально, только престиж у более престижных творцов называется катарсисом.

У Приста, соответственно, вышла притча про творческого человека, про то, что дьявол неминуемо сидит в сердцевине всякого покушения на божественную прерогативу, внутри всякой готовности «в одиночку идти до конца» по пути Создателя. Моцарта с Сальери, гения со злодейством, он не разводит по углам ринга — делит между героями поровну: тут каждый и беспечный баловень высшей воли, и мрачный трудяга, и святая душа, невольно отбивающая ладони в зрительном зале, когда заклятый друг на сцене демонстрирует нечто действительно сногсшибательное, и желчный завистник, способный шпионить и вредить. И каждому придется платить по счетам, потому что выгодных сделок с дьяволом не бывает.

Идея, да, тоже не то чтоб сверхоригинальная. Но изложенная доходчиво и захватывающе: тут Прист отпущенные фабулой возможности использовал на все сто. Куда экстравагантней, что множество иных напрашивающихся возможностей он не использовал.

Да одного Теслы, черного мага электротехники, хватило бы на пять романов — а в «Престиже» он исполняет лишь скромное камео, роль Мефистофеля из машины. Какая, казалось бы, линия: противостояние чреватого еще неведомыми потрясениями чуда Науки — старому, домашнему Просто Чуду, да на фоне клубящегося невнятными предчувствиями финдесьекля, да в стильном колере викторианской готики… Любой амбициозный отечественный сочинитель такую вместительную баржу непременно нагрузил бы символическими смыслами до полной посадки на сюжетную мель! А Прист с джентльменской невозмутимостью просто рассказывает историю — и откланивается.

Можно углядеть в этом легковесность и поверхностность; наверное, так и есть. Но чудится еще и небрежная щедрость представителя культуры, наработавшей столько мифологем и фабульного инструментария, что может позволить себе не выжимать из любой идеи сто пятьдесят процентов возможностей. Тут к Присту впору испытывать зависть — плебея, добившегося всего надрывным трудом, к беспечному аристократу, не дающему себе труда даже сознавать размеры своего состояния. Зависть, да, чувство, вполне органичное в рамках романа «Престиж».

Статьи на тему: «Литература»