Белая гвардия, черный барон54

• Максим Соколов

Одна из причин столь ожесточенных споров о характере нынешнего режима может носить субъективный характер. Дело не столько в достоинствах и недостатках (действительных или мнимых) режима, сколько в том, что и согласные, и несогласные в одном все-таки согласны. После пятнадцатилетнего сумбура какое-то устаканивание неизбежно — хаотическое состояние не может длиться вечно. Но тогда как это ни называй — хоть сложившейся системой, хоть окаменевшим г...м, — ключевым будет определение, имеющее смысл перфектности. «Сложилось» — следственно, другие варианты, в хаотический период считавшиеся также возможными, теперь отпали, и придется жить с тем, что есть. Что никак не отрицает ниспровергательного ожесточения, а, напротив, может его даже усиливать. Когда кругом сумбур вместо музыки, ниспровергательному порыву в этом калейдоскопе и зацепиться-то не за что. Когда налицо некоторая статичность, есть на чем фокусироваться несогласному мнению.

Реставрация не пойми чего

Неприятие того, что сложилось и с чем жить (вар.: бороться), сочетается с немалыми трудностями привязки этого сложившегося к каким-либо политическим, а равно и культурно-историческим образцам. Отсылка к истории была бы не столь актуальна, когда бы речь шла о состоявшемся приобщении к универсальному либерально-демократическому стандарту. Отмечая такое приобщение, о национальных традициях говорят скорее как о чем-то преодоленном. В том смысле, что у всякой нации своя особая история и порождаемая ею специфика, но вот не помешало же это запустить универсальные механизмы демократии.

Наш случай явно не таков, поскольку с тем, что обещанный в начале 90-х запуск универсальных механизмов состоялся не вполне, согласны и охранители, и освободители. Да, страна не свалилась в кровавую кашу, как в 1917 г., но и триумфа февральских идей (пусть со второй в XX веке попытки) тоже не произошло.

В случае провала универсальной модели всегда следует констатация «Почва гадит нам — это бесспорно». После чего следуют рассуждения насчет того, какие именно из пережитков прошлого опять выперли из родной почвы.

«Назад в СССР»

К суждениям о том, что в результате пятнадцатилетней мешанины восстановился (по крайней мере в существенных чертах) советский строй, серьезно отнестись мешает отрывок из тридцатилетней давности романа В. П. Аксенова «Остров Крым», где герой прикидывает, какого желанного и недоступного ширпотреба ему надобно привезти из Парижа в Москву: «Двойных бритвенных лезвий, цветной пленки для мини-фото, кубиков со вспышками, джазовых пластинок, пены для бритья, длинных носков, джинсов — о Боже! — вечное советское заклятье — джинсы! — маек с надписями, беговых туфель, женских сапог, горных лыж, слуховых аппаратов, водолазок, лифчиков с трусиками, шерстяных колготок, костяных шпилек, свитеров из ангоры и Кашмира, таблеток алка-зельцер, переходников для магнитофонов, бумажных салфеток, талька для припудривания укромных местечек, липкой ленты “скоч” да и виски “скоч”, тоника, джина, вермута, чернил для ручек “паркер” и “мон-блан”, кожаных курток, кассет для диктофонов, шерстяного белья, дубленок, зимних ботинок, зонтиков с кнопками, перчаток, сухих специй, кухонных календарей, тампакса для менструаций, фломастеров (весь список еще в два раза длиннее. — М. С)».

Речь не идет о том, что сегодня мы живем в парадизе (хотя не следует так уж делать вид, что мечтаний четвертьвековой давности вообще не существовало), речь идет о том, если у нас возродился советский строй, то довольно странный — с насыщенным потребительским рынком, внутренне конвертируемой валютой, открытыми границами, не идеальной, но все ж таки свободой слова — в советской Москве предмет данной статьи публично бы не обсуждался.

Даже если признать все обвинения против нынешнего устройства — несвободные выборы, несвободное телевидение, власть не любит марши, а под каждым кустом сидит чекист и пилит Россию etc., etc., — простейшая точность заставит признать такой режим весьма несовершенным и даже дурным, но никак не советским, поскольку отсутствуют важнейшие квалифицирующие признаки советского политического и хозяйственного строя. Расширять же понятие советского до бесконечности, полагая, что рынок, валюта, свобода передвижения, частичная свобода слова суть предметы неважные и не противоречащие сути советского строя, — значит изъясняться совсем уже примитивными агитками, объявляя советским всякий существующий на территории России режим, который не соответствует идеальному евростандарту. Для серьезной характеристики (пусть сколь угодно критической) не годится.

«Ярмо самодержавья»

Иллюстрация: Глеб Бозов

Методом исключения (идеи Февраля не являются актуальными для современной действительности, идеи Октября — тоже) остается утверждать, что в России восстановилось тысячелетнее рабство — оно же самодержавие. Для простоты — монархия.

Простота, к несчастию, оказывается удобопревратной, поскольку монархия не сводится к тому, что правитель обладает весьма обширными полномочиями, а ограничивающие его власть представительные учреждения либо отсутствуют, либо довольно декоративны и выполняют в лучшем случае законосовещательную функцию. Здесь мы опять сталкиваемся с неудержимым расширением полюбившегося термина. Сколь угодно широкие диктаториальные полномочия еще не образуют состава монархии. Например, ни Муссолини, ни Гитлера монархами не называют и не называли, хотя на объем полномочий им было грех жаловаться. Тут дело не в том, кто как относится к обладателю полномочий, а в том, как он относится к исторической точности.

Ибо, подобно тому, как советский строй — это не всякое ограничение полного набора свобод, а ограничение весьма уникальное, так и монархия — это не всякое единовластие, но единовластие весьма уникальное, основанное на взаимном доверии государя и подданных и на взаимных неотменяемых обязанностях подданных перед государем и государя перед подданными. Что предполагает, как напомнил митр. Кирилл, соответствующий «пиетет к монархии как к священной институции»: монарх не просто единовластник, но помазанник Божий, причем смысл и значение помазания осознается и им, и подданными. Когда освободители применительно к сегодняшним обстоятельствам поминают царизм и самодержавие, они безмерно льстят нашему обществу. «Монархию надо заслужить» — чего даже и отдаленных признаков не наблюдается. Из того, что сегодня интеллигенция рассуждает о В. В. Путине примерно в тех же выражениях, в которых интеллигенция век назад рассуждала про царя Николашку, еще никак не следует, что монархия в России восстановлена. Это говорит лишь об устойчивости кадетски-революционного ожесточения, направленного против власти как таковой, — и не более того.

Это уже не упоминая о самом главном соображении. Диктатура знает разные способы конкретной персонализации и институализации и даже может быть вовсе имперсональной (коллективное руководство). Монархия по самой своей сакральной природе, основанной на божественном праве и помазании на царство, не может быть ни анонимной, ни псевдонимной. Монарх, о котором говорится «Вот он там, в потаенных комнатах», годится на то, чтобы быть героем народных утопических легенд, но никак не на то, чтобы осуществлять публичную власть, которая при монархии действует таким образом, что царь так и называет себя царем, а согласные с тем подданные повинуются не за страх, а за совесть. Когда никто не то что не возлагает на себя корону, но даже и не именуется местоблюстителем, говорить о царизме можно лишь, имея о нем несколько фантастическое представление. Псевдонимный царь — это не монархия, а сапоги всмятку.

Познавательный тупик

Когда все исторические переживания не могут быть близко сопоставлены с тем, что сложилось, вроде бы остается объявлять наше настоящее то ли переходом России на латиноамериканские (вар.: африканские) пути развития, отыскивая аналогии там, то ли констатировать, что вышла такая химера, аналогов которой мы вообще не знаем. Указание на химеру — это уже полный выход из истории и традиции, указание на экзотические страны — примерно на той же линии. Попутно, кстати, возникает и вопрос, что же случилось с почвой, которая — уж хороша она или плоха — вовсе перестала оказывать воздействие на прозябение российских институтов.

Последний и единственный вариант — победа белых.

Но при всех этих исканиях остается забытым еще один вариант, хоть реально не состоявшийся, но служивший предметом многолетних мечтаний и обсуждений. Называется он — победа белого движения. Речь идет не только о 1919 годе, когда казалось, что победа уже на расстоянии протянутой руки. Надежды на падение коммунизма питали всю довоенную эмиграцию, а классика белой идеологии — «Наши задачи» И. А. Ильина — относится вообще к концу 40-х гг.

Диктатура не должна называться демократией, поскольку от такой неправды вместо воспитания получается скорее разврат

Обращение — хотя бы из любопытства — к белогвардейской традиции как раз и дает разгадку квадратуры, поскольку все перебираемые сегодня прототипы были отвергнуты белыми еще тогда. Большевизм с коммунизмом — по понятным причинам. Феврализм — в силу того, что уже к 1918 году результаты европейского развития России после крушения монархии явились самым ярким и выпуклым образом. Монархия — потому что и хорошо бы, но невозможно. По крайней мере в ближайшей перспективе. Тогдашние люди еще понимали, что такие вещи по манию руки не восстанавливаются.

Для не желавших смириться с русской катастрофой и верящих в возрождение России после падения коммунизма оставалось одно — провозгласить, что выход из большевицкой порухи будет долгим и тяжким, что «пройдут годы национального опамятования, оседания, успокоения, уразумения, осведомления, восстановления элементарного правосознания, возврата к частной собственности, к началам чести и честности, к личной ответственности и лояльности, к чувству собственного достоинства, к неподкупности и самостоятельной мысли, — прежде чем русский народ будет в состоянии произвести осмысленные и не погибельные политические выборы. А до тех пор его может повести только национальная, патриотическая, отнюдь не тоталитарная, но авторитарная — воспитывающая и возрождающая — диктатура» (И. А. Ильин).

Похоже, на этой линии мы и оказались.

Шестьдесят лет назад

Сегодняшний общественный спор был предвосхищен в «Наших задачах» с очень высокой точностью. С одной стороны, освободители, мало изменившиеся и с 1917-го до 1947 года, и с 1947-го до 2007-го — «Чтобы приучить людей к истинной свободе, надо непременно дать им полную свободу. Чтобы пробудить правосознание в народе, надо предоставить все на его усмотрение. Чтобы проснулась честность, лучше всего дать людям возможность воровать и не воровать, — тогда только они поймут на собственном опыте, что вором быть постыдно. Чтобы приучить людей к осмысленному голосованию, необходимо дать им право располагать своим голосом свободно: лет десять, двадцать, тридцать, а может быть, и больше, они будут торговать своими голосами (продавая их за иностранную валюту), голосовать за демагогов, за интернациональных агентов, за политических проходимцев и просто за своих домашних жуликов, а впоследствии, пройдя через все это, они научатся голосовать умнее и лучше. Все народы шли этим путем и так учились демократии; русский народ не лучше прочих... Россия должна сделаться демократическим государством как можно скорее и во что бы то ни стало, любою ценою. Это главное; это самое важное. Если она при этом еще и еще пострадает, то это не существенно... Надо выбирать. Одно из двух: или тоталитарное рабство — или последовательная демократия. Третьего исхода нет!».

С другой стороны, охранители — «Нет, есть еще третий исход, и именно он должен быть найден и осуществлен в жизни: это — твердая, национально-патриотическая и по идее либеральная диктатура, помогающая народу выделить кверху свои подлинно-лучшие силы и воспитывающая народ к трезвлению, к свободной лояльности, к самоуправлению и к органическому участию в государственном строительстве».

Книга, написанная Ильиным для забытого ныне Российского Общевоинского Союза, неисповедимыми путями сделалась руководством (по крайней мере теоретическим) для нынешнего Кремля, хотя руководящие должности занимают в нем отнюдь не белые штабс-капитаны, а подполковники совсем других войск. Можно назвать это иронией истории, можно — ее непобедимой силой. Когда все остальные выходы или очевидно губительны, или очевидно невозможны, слова, составленные для штабс-капитанов, могут оказаться единственным не губительным и притом хоть отчасти удобоисполнимым руководством.

ОСВАГ с человеческим лицом

Принять ту мысль, что мы живем при белогвардейской диктатуре, наступившей после падения красных, мешает очень многое. Прежде всего то, что тени белого движения — Врангель и Колчак, Деникин и Марков, корнет Оболенский и поручик Голицын — это что-то из каких-то запредельно старинных эпох. Хорошо это или плохо — но уж точно не к нам. Но если даже и к нам, то, простите, где же высокий романтический ореол белого движения? Нынешний Кремль — это уж такой лебединый стан, что даже слушать вас болезненно.

Посмотреть на белых — тех белых — более трезво мешает и дымка времени, и склонение перед их жертвенным подвигом. Они не пожелали сдать Россию без боя, и вечная память дравшимся за Россию и спасавшим ее честь дроздовцам и марковцам. Но посмотрим на вещи и более приземленно. Победа белых в 1919 году — и тут же настало бы благорастворение воздухов? Скорее всего умиротворение России и та самая воспитывающая и возрождающая диктатура не отличались бы чрезмерной мягкостью — вспомним Испанию после 1939 года, сразу после победы Франко. Да, Россия избежала бы величайших бедствий, но либеральным медом она не была бы намазана. Заметим, что В. П. Аксенов, писатель, которому присуща замечательная точность и подробность в художественных деталях, в «Острове Крым», книге, исполненной тоски по чудом победившей Белой России, не сумел придумать никаких деталей, уточняющих, каким образом вреэвакуанты, закрепившиеся на острове, сумели «в 1930 году, после смерти Барона установить цветущую демократию» (бывшую в 30-е гг., как известно, всемирным трендом). Установили — и все.

Сходная ненамазанность медом ожидала Россию и во время написания «Наших задач», хотя, вероятно, уже и в меньшей степени — процесс остывания пошел, и умиротворение послекоммунистической России, недопущение катаклизмов могло бы даться уже меньшими жертвами. При нынешней запоздалой победе воспитывающая белая диктатура — этот ОСВАГ с человеческим лицом — является в самом мягком варианте из возможных, что, возможно, и сбивает с толку при попытке определить природу режима.

Непредусмотренное противоречие

Иллюстрация: Глеб Бозов

Все было бы хорошо (или лучше, по крайней мере), когда бы одно противоречие, И. А. Ильиным не предусмотренное. Не обязательно достаточным (тут уж пути Господни неисповедимы), но необходимым условием для того, чтобы национально ориентированная воспитывающая диктатура исполнила свою задачу, является признание этой диктатуры в том, что она является таковой. Воспитание нации к творчеству, ответственности и трезвлению не есть дело невозможное — в истории тому довольно примеров, но очень трудно представить себе воспитание, основанное на фундаментальной неправде. Диктатура не должна называться демократией, поскольку от такой неправды вместо воспитания получается скорее разврат. Из тех же «Наших задач» не выкинешь и предостережение: «Но не значит ли это, что мы рекомендуем тоталитаризм с его фальсификацией голосования, в сущности лишающей подачу голоса всякого смысла? Нет. Боже избави Россию от всякого тоталитаризма — левого, правого и среднего». При сравнении с нашей практикой выходит, что иные белые идеологемы понимаются довольно избирательно. Между тем стыдливая диктатура в смысле функциональности и целесообразности не лучше, чем псевдонимная монархия. Те же сапоги и в ту же смятку.

Белая гвардия и глобализация

Можно со смаком указывать нашим осваговцам с человеческим лицом, что на умолчаниях и подмигиваниях добротное воспитание не построишь — ибо это и вправду так, но нечестно было бы не взять вопрос во всей его полноте. Белые идеологи очень многое провидели — кроме одного. Они не провидели глобализации во всей ее силе и объеме и потому не провидели всемирной идейной унификации. В рамках которой некоторые слова («демократия», например) надо постоянно повторять, как молитвенное правило, а некоторые слова («диктатура», например) приравнены к наказуемому богохульству. Помыслить вслух о том, что не всегда и не всякая демократия есть чистейшее благо и не всегда и не везде диктатура является абсолютным злом, есть душепагубное мудрствование, граничащее с ересью и могущее повлечь за собой неприятные последствия. Если же ересь приобретает доктринальный характер, как в «Наших задачах» — не обессудьте.

На первый взгляд унификация хотя и в самом деле состоялась, но не такая уж непримиримая. Глобальных Торквемад особо не наблюдается, и положение дел скорее сравнимо с временами Римской империи времени упадка — «Принеси жертву гению Божественной Демократии, а про себя молись каким угодно диктатурам». Или с временами М. А. Суслова, когда в оболочке Единственно Верного Учения благополучно вызревали разнообразнейшие ереси.

Дело, однако, в том, что вызревание ересей способствует размягчению монолитного учения (с последующим его обрушением), но мало помогает позитивному созиданию. См. хоть опыт перестройки, к которой привели еретические искания. С включением в глобальный мир цельная и глубокая белая доктрина получила право на существование — но лишь в качестве фиги в кармане. В таком качестве она не всякого воспитает, при вынимании же из кармана — что было бы более воспитательно — неизбежны проблемы насчет русской дикости и изоляционизма.

Это не столько вина, сколько беда наших осваговцев: кто бы ни был на их месте, он с этой проблемой столкнулся бы, и от удовлетворительного ее разрешения все мы далеки. Как-то разобраться с этим — есть наша задача.

• Может быть, впервые в истории новой России кабинет министров составлен из профессионалов-технократов, а не политических назначенцев
• Жизнь без сюрпризов
• Дешевизна российских акций связана вовсе не с внутренней политической нестабильностью — причины другие. В перспективе акции могут не повышаться в цене еще лет пять-десять