Бес цельности

Александр Гаррос

Свое летнее наступление режиссер Балабанов осуществляет по всем правилам современного блицкрига: комплексно. Аккурат к премьере скандального «Груза 200» вышел еще и сборник авторских сценариев — оба хитовых «Брата», «Про уродов и людей», недоснятые «Американец» и «На краю земли» (он же «Река»), собственно «Груз» и пр.

Балабановские сценарии не потрясают; это явно не та кинодраматургия, что читается как полноценная литература, — не Алексей Герман, словом; зато становится очень понятно, до чего все-таки Балабанов сильный именно режиссер — если эти незамысловатые истории наливаются на экране эдакой-то шоковой провокационностью. И вообще кое-что про Балабанова становится понятнее. У него ведь очень противоречивый образ: дитя рок-андеграунда, эстет, циник, мизантроп, маргинал, не то изобретатель нового народного героя, не то апологет фашизма, навязавший 90-м свою «инфузорию с обрезом», не то великорусский шовинист, не то русофоб — многовато для одного флакона, нэс па?

Что ж: Балабанова и впрямь очень интересует зло — но также и способы преодоления зла. И если попытаться сформулировать балабановский идефикс, то это, кажется, будет цельность. Зло — как вирус: любая сложность внутренне противоречива, щеляста и потому поражается им в мгновение ока. Лишь цельность — непроницаемая, энигматическая, как у «брата» Данилы или Антонины из «Груза 200», — способна противостоять злу (его же методами), поскольку влита в систему правильных понятий: даже не патриархальных, но биологических. Брат, род, женщина, земля, свой, чужой. Это не национализм — другое: плох русский, утерявший свою цельную идентичность, хорош американец, обретший ее в промороженной Сибири.

А впрочем, и такое определение Балабанова не делает ведь его однозначным; всего лишь подменяет набор прежних оксюморонов — новым. Традиционалист-радикал, оголтелый консерватор, тем яростней отстаивающий утерянный идеал цельности, чем сильнее сам одержим бесами сложности.

Статьи на тему: «Кинобизнес»