Наука — жертва и служанка

Александр Механик

Человек, далекий от науки, часто представляет себе ученых то ли мудрецами-затворниками в башне из слоновой кости, то ли идеалистами-подвижниками вроде героев известного фильма «Девять дней одного года». Этот образ поддерживается в сознании граждан и непостижимой сложностью современной науки, и ее достижениями. Однако реальная история науки, особенно в XX веке, показывает нам совсем другую картину. Башня из слоновой кости сплошь и рядом оказывается формой привилегированного государственного учреждения, где ученые не столько затворники, сколько пленники системы. Идеалисты-подвижники часто служат целям не чистой науки, а господствующей клики безумцев-идеологов. А результаты научных исследований используются для оправдания самых ужасных преступлений.

Книга историка науки Эдуарда Колчинского, посвященная истории биологии, — самая наглядная демонстрация этой реальности, которая, конечно, не отменяет существования в науке мудрецов и идеалистов… но не они определяют ее лицо. Особенно в тоталитарных государствах. Это тем более верно, что современная наука требует гигантских финансовых затрат, и многие ученые готовы ради возможности заниматься своим делом подчиниться государству, даже не вполне разделяя его цели и идеологию.

Так, рассказывает Колчинский, один из крупнейших российских ученых ХХ века Вернадский, долгие годы оппонировавший советской власти, в самый разгар репрессий тридцатых годов пишет о созвучии своих идей научному социализму. А крупнейший австро-немецкий биолог современности Лоренц, получивший в 1973 году Нобелевскую премию, во времена нацизма писал статьи, которые один из его учеников назвал подстрекательством к погрому: живя после войны в ГДР, ссылался в своих трудах на Маркса, а переехав в Австрию, стал либералом и оправдывал свое сотрудничество с нацизмом незнанием о его преступлениях. И это не единичные примеры. Причем их невозможно объяснить просто страхом перед репрессиями, потому что имеются примеры и другого поведения ученых. Как замечает Колчинский, «пример Лоренца наглядно показывает, сколь безразличны бывают порой выдающиеся ученые к идеолого-политическому оформлению своих идей и концепций».

Возможно, биология из всех естественных наук самая показательная в плане приспособления к государственной идеологии — она ведь занимается человеком, которого тоталитарные режимы собирались переделать на собственный манер. И находились ученые и псевдоученые, которые помогали им в этом. При этом наука (или то, что себя за нее выдавало) и идеология поддерживали и подпитывали друг друга.

Более других преуспел тут нацизм, лозунг которого «Национал-социализм — это биология в действии» опирался на труды многих мастистых биологов, в первую очередь немецких, разрабатывавших идеи расизма — «расовой гигиены», евгеники и эвтаназии, — манипулируя достижениями теории эволюции и генетики. Особую роль в этом сыграла теория социал-дарвинизма, которая толковала законы общественного развития как борьбу за существование между расами и народами. Характерно, что, если среди немецких физиков были примеры сопротивления введению нацистских порядков в научных учреждениях, то среди биологов таких практически не было, а число биологов, желающих вступить в нацистскую партию, оказалось так велико, что нацистам приходилось этот поток регулировать.

Социал-дарвинизм в значительной мере родился как реакция на марксистский социализм, который провозглашал, что в основе общественного развития лежит классовая борьба, и призывал угнетенные классы всех стран независимо от нации и расы объединяться в борьбе против угнетателей на основе «пролетарского интернационализма». Именно борьба этих двух концепций и предопределила во многом судьбу биологии в Германии и СССР. Каждая из сторон стремилась создать нового человека — так, как она его понимала. В нацистской Германии — на основе биологических методов: отбора и селекции лучших, с опорой на превратно истолкованные генетику и дарвинизм, что в конечном счете свелось к эвтаназии и геноциду (к которым приложил руку не только одиозный Менгеле, но многие известные ученые, сторонившиеся концлагерей, но не стеснявшиеся использовать «научные» достижения Менгеле). В СССР — в духе либерально-социалистических методов воспитания и перевоспитания; это, казалось бы, предполагает гуманистические подходы, но на практике не мешало использовать методы тех же концлагерей и опираться на «творческий дарвинизм», бывший скорее неграмотным изданием ламаркизма, на лысенковщину, утверждавшую, что методом воспитания можно не только создать нового человека, но и превратить рожь в пшеницу.

Автор книги с сожалением замечает, что все эти псевдонаучные теории и в России, и в Германии часто компрометировали собственно науку — те же теорию эволюции или генетику, превратившиеся для многих далеких от науки людей в служанок идеологии. Та же тенденция налицо в России сейчас, когда дарвинизм и теорию эволюции объявляют чуть ли не частью коммунистической идеологии. И это только часть цены, которую приходится платить науке за неизбежное, в общем-то, сотрудничество с государством — не говоря уже о сломанных судьбах, преступлениях и наказаниях.

Так что с основным посылом Колчинского — не повторять заблуждений, обошедшихся столь дорого и науке, и обществу, — не поспоришь. Вопрос в том, способны ли ученые и государство сделать из истории своих болезненных отношений адекватные выводы.

Статьи на тему: «Литература»