Женская собственность

• Наталия Курчатова

Татьяна Москвина — влиятельный петербургский феномен. Публицист, объявивший себя личным врагом губернатора Матвиенко; драматург и театральный критик, без ложной скромности заявляющий: «О театре я знаю все»; единственная женщина в кружке «петербургских фундаменталистов», творчески озабоченных поиском национальной сверхидеи (помимо Москвиной в фундаменталистах замечены философ Секацкий, писатели Носов и Крусанов).

Несколько лет назад Москвина дебютировала в качестве романиста. Книжка, озаглавленная строкой из Бродского — «Смерть это все мужчины», была встречена критикой с легким недоумением, но вошла в шорт-лист «Нацбеста», и, хоть премии не получила, бестселлером таки стала — тираж пришлось допечатывать, и не один раз. Текст был яркий и искренний, но неуравновешенный до неврастении. Второй роман счастливо сохранил достоинства дебюта, а от недостатков избавлен словно бы волевой рукой режиссера.

Социально-психологическая драма под провокационно-простодушным названием «Она что-то знала» эффектно прикидывается детективом. На сцене — четыре героини-куколки, как называет их автор-постановщик, а в темном зале — скучающая молодая дама с будто полустертыми признаками личности, госпожа Никто. Скучать даме недолго; занавес ползет вверх, и за ним обнаруживается скорбная мизансцена: одна из куколок, пожилая поэтесса Лилия Серебринская, мертва, у смертного одра — четыре белые лилии, а также записка с каббалистическим стишком и аббревиатурой ЛИМРА. Зрительница, попавшая на постановку, по всей видимости, случайно, решает досмотреть пьесу до конца, что в нашем случае значит выяснить обстоятельства смерти Серебринской.

Новоявленную мисс Марпл зовут Анна Кареткина, это «моложавая женщина тридцати трех лет, излучающая доброжелательную прохладу», — персонаж скорее служебный, пусть и психологически достоверный; пардон за каламбур, «живой». Одна за другой следующие за Серебринской в мир иной героини-куколки выписаны не в пример четче и выпуклее. Все четверо давние подруги, и каждая по ходу расследования предъявляет читателю совершенный в своей категоричности психотип. Но не только. Недотепа и правдоискательница Лиличка, очаровательно-циничная чертовка Марина, безумная интеллектуалка Роза, «матушка» Алёна — это еще и модели женской самореализации. Этот простой и эффективный ход позволяет автору собрать из четырех компонентов объемную и убедительную картину реальности. Так, Серебринская со своим либерально-демократическим прошлым тащит в роман жуткий и жалобный в своей безысходной нелепости мир несгибаемых пенсионеров, без устали протестующих против уплотнительной застройки, пешеходных зон с «мелкими пластическими уродствами» и прочих очаровательных примет настоящего времени. Социальный фон и сопутствующая ему рефлексия от памфлетиста Москвиной — одна из несомненных удач романа: «Бывшие люди… слово ударило в голову, отозвалось узнаванием. Россия — страна, где всегда живут бывшие люди. Когда же это началось? Наверное, когда впервые завелся в отечестве мираж новой жизни, и стала оседать на дно истории бородатая, хитроприщуренная, осторожная допетровская Русь…»

«Бывшим человеком» неожиданно оказывается и внешне благополучная актриса «малых и драматических» Марина Фанардина; вторая часть романа, закрученная вокруг этого чертовски обаятельного, яркого и инфернального образа, выплескивается филиппикой театроведа Москвиной против «временщиков и халтурщиков» от искусства.

Фантастическая часть от третьей подруги — это и вовсе какая-то «лестница в небо»: одержимая богоборческим пафосом интеллектуалка Роза Штейн разворачивает перед нами ни много ни мало проект создания «человеческого Бога». Основательно проехавшись по читательским извилинам остроумной еретической космогонией, автор выруливает на финишную прямую вместе с «матушкой Алёной» — единственной из подруг, обнаружившей в мире если не счастье, то соразмерность. Провинциальный Горбатов, откуда происходят чудесные соленые огурцы, при надкусывании издающие фирменный «хряп», населен по-щедрински характерными персонажами и обстоятельствами.

А что же расследование? Не раскрывая карт, чтобы не портить праздник узнавания, повторюсь, что кто убил, зачем убил, да и убил ли вообще — дело здесь десятое. Роман-то явно не об этом; детективная составляющая, пусть и придуманная отлично, здесь не более чем манок.

О ловушках гендерного восприятия написано достаточно; так, если я скажу, что проза Москвиной в первую очередь о женщинах и для женщин, это будет воспринято как нелестная оценочная категория. Собственно, данный казус пола и является одной из ключевых пружин в романной механике — чем дальше заходит феминизация в современном нам обществе, тем очевиднее становится двусмысленность ситуации; в насквозь женском мире, где обладатели XY-хромосом составляют активное большинство, быть женщиной не просто «непочетно», в этом есть что-то неприятное, несерьезное, даже стыдное. Быть женщиной — это своего рода комическое амплуа, вот уж действительно — казус; угораздило. Потому и женская проза — в смысле, проза, написанная женщиной, — априори кажется невозможной либо без легкого кокетства, этаких мартышкиных ужимочек в духе «что с нас взять, ребро — оно и есть деталь человека», либо без жесткого дистанцирования от столь неловкого вопроса — вроде как принцессы не оправляются, так и писатели лифчиков не носят.

Москвина же не просто проплывает между этими сциллой и харибдой; она с презрением отказывается замечать даже возможность искуса. Ее проза о «женской доле» честна и по-хорошему груба, ее проблематика оригинальна еще и потому, что абсолютно ненадумана.

Словом, после второго москвинского романа можно сказать уверенно: родился прекрасный писатель. Яркий, злой, язвительный и тонкий. Очень петербургский.

А «петербургские феномены», как показывает практика, весьма склонны со временем становиться явлениями, с которыми нельзя не считаться.

• Книга Жана де Жуанвиля, памятник истории Франции, не стареет — читать ее сейчас так же интересно, как и в Средние века. И даже еще интереснее
• Жизнь без сюрпризов
• Гонка на выживание