Извините, квота закончилась

• Анастасия Алексеева

Прошедший 2007 год оказался для российского фармацевтического рынка непростым. Объем рынка достиг 307 млрд рублей, но рост составил в среднем лишь 1,7%. Что можно расценивать как спад по сравнению с 2006 годом, когда рынок вырос на 27%.

Основной фактор стагнации в 2007 году — сокращение государственных закупок лекарственных средств по программе ДЛО (дополнительное лекарственное обеспечение). Она была запущена в 2005 году с бюджетом 53 млрд рублей и поначалу оказалась очень успешной. В 2006 году бюджет программы составил уже 75 млрд рублей. Однако из-за того, что около половины льготников отказались от участия в ДЛО, монетизировав свои льготы, в первой половине 2007 года бюджет сократился до 14 млрд рублей, то есть почти в два с половиной раза. В аптеках не хватало лекарств на всех льготников, что привело к массовому недовольству. Государство пошло на увеличение расходов, и годовой бюджет программы вырос до 50 млрд рублей, но это все равно было 30-процентным сокращением по сравнению с 2006 годом.

Проанализировав расходы, Минздрав выявил, что непропорционально большая часть бюджета была потрачена на небольшое число пациентов с редкими заболеваниями, требующими особо дорогого лечения. В результате с 1 января 2008 года было решено выделить из ДЛО целевую программу «семь нозологий» (гемофилия, рассеянный склероз, муковисцидоз, миелолейкоз, отставание в росте, наследственное нарушение обмена веществ, а также лечение после трансплантации органов). По этой программе на лечение 57 тыс. пациентов в 2008 году будет потрачено примерно 33 млрд рублей. При этом сама ДЛО была переименована в ОНЛС (обеспечение необходимыми лекарственными средствами), по которой помощь получают пациенты с наиболее распространенными диагнозами. Бюджет ОНЛС в текущем году — всего 25 млрд рублей, и есть реальные опасения, что этих средств будет недостаточно для удовлетворения нужд всех пациентов.

В результате череды реформ системы ДЛО целый класс больных оказывается без гарантированного лекарственного обеспечения. Причем это касается довольно сложных и распространенных заболеваний, для лечения которых требуются дорогие современные препараты. Лучше же всех обеспечены лекарствами оказались либо больные широко распространенными легкими заболеваниями, либо наоборот — наиболее тяжелыми, но редкими.

О том, как в связи с этим изменится работа зарубежных компаний на отечественном фармрынке и чего они ждут от нынешнего года, мы поговорили с генеральным директором швейцарской фармацевтической компании Roche в России Милошем Петровичем. Конечно, данное интервью отражает конкретные интересы компании Roche, которая является серьезным игроком на российском фармрынке. В частности, компания Roche — крупный поставщик препаратов для лечения раковых заболеваний, государственные лекарственные квоты на которые существенно ограничены. Это необходимо учитывать при оценке аргументов г-на Петровича, поскольку компания заинтересована в расширении квот на онкопрепараты. Но, с другой стороны, кому как не таким крупным игрокам знать слабые места российской системы обеспечения лекарствами.

Бизнес в России

— С чем вы связываете сокращение бюджета ДЛО и как это повлияло на фармрынок в целом?

— Сокращение ДЛО объясняется желанием государства жестко контролировать распределение средств на лекарства. И это вполне понятно, хотя такое решение, безусловно, имеет негативные последствия.

Когда закупки ДЛО резко сократились в первом полугодии 2007 года (по сравнению с 2006-м), ситуация с обеспечением пациентов лекарствами была наиболее тяжелой.

Кроме того, сокращение ДЛО отрицательно сказалось на общей динамике рынка. Если 2006-й был годом интенсивного роста, то по сравнению с ним в 2007-м произошел спад, хотя потенциал сохранился. По данным Минэкономразвития, импорт лекарств вырос всего на 5,6 процента, а продажи многих компаний и вовсе снизились. Я помню, что по итогам 2006 года российские и западные аналитики предсказывали сумасшедший рост на будущий год, но эти прогнозы не сбылись. Когда финансирование государственных программ сократилось, безрецептурные препараты оказались единственным растущим сегментом рынка. В 2008 году на ОНЛС будет потрачено 25 миллиардов рублей — в три раза меньше, чем в 2006-м. Что делает врач в ситуации снижения финансирования? Он выписывает более дешевые, но менее эффективные препараты. Должен же он хоть чем-нибудь лечить пациентов.

— Раз бюджет ДЛО был сокращен, значит, и ваших препаратов стали закупать меньше?

— Да, так же, как и у других компаний. Однако благодаря появлению программы «семь нозологий» суммарные госзакупки наших препаратов по сравнению с 2006 годом выросли.

— В чем особенности вашего бизнеса в России?

— Давайте сразу проясним, о каком сегменте рынка мы будем говорить: это только рецептурные препараты. Подразделение, которое выпускало безрецептурные лекарства, Roche продала немецкой фармкомпании Bayer еще в 2005 году.

Одна часть рецептурного рынка — это госпитальные продажи, вторая — розничные продажи лекарственных средств, в случае если пациенты покупают рецептурные препараты за свои деньги. Третья часть рецептурного рынка — страховая медицина, когда государство за свой счет обеспечивает пациентов лекарствами: это ОНЛС, «семь нозологий» и другие централизованные закупки. По данным компании «Фармэксперт», Roche занимает примерно четыре процента рецептурного рынка, отставая на доли процентов от другой швейцарской компании — Novartis.
Мы делаем ставку на распространение лекарств через программы государственного финансирования, поскольку значительная часть наших препаратов стоит относительно дорого и в большинстве европейских стран такие препараты оплачиваются либо государством, либо страховыми компаниями. Принципиальная позиция Roche — расчет на инновационную фармацевтику. Пятьдесят процентов нашего оборота в мире — это онкология: рак молочной железы, прямой кишки, лимфома. Потом идут противовирусные препараты, которые очень актуальны для России.

В целом оборот Roche в России превышает 300 миллионов долларов.

— Кто ваш основной конкурент в России — Novartis?

— Я бы не стал здесь говорить о конкуренции в прямом смысле. Скорее, нужно говорить о том, что мешает нам развиваться. А мешает то, что на лечение больных онкологическими заболеваниями в рамках ДЛО и других государственных программ выделяется недостаточное количество средств, а вовсе не конкуренция. Кто-то больше продал, кто-то меньше — это не так важно. Главное, чтобы все нуждающиеся получили необходимое лечение.

Между Европой и Африкой

— Вы сказали, что в условиях недофинансирования врач вынужден выписывать более дешевые препараты. Что это за препараты? Можем ли мы говорить о том, что их производят ваши конкуренты?

— Обычно это старые препараты, часто дженерики. Они тоже могут быть необходимы для лечения, но как дополнение к инновационным, поскольку их эффективность гораздо ниже, чем у новых и высокотехнологичных. Так, наш противоопухолевый препарат мабтера для лечения лимфомы обычно применяют с такими препаратами, как циклофосфан, доксорубицин, винкристин, преднизон. Они необходимы, но только ими вылечить лимфому нельзя. Cтарая схема лечения даст шанc на выживание только 40 процентам пациентов, тогда как добавление к старому протоколу мабтеры дает шанс уже 80 процентам. Вы должны понимать, что здесь речь идет не о конкуренции: оригинальные препараты по своей природе не конкурируют с дженериками.

Представьте, на Пушкинской площади есть кафе «Пушкин», а через дорогу есть «Макдоналдс». Они существуют и развиваются параллельно, не мешая друг другу. Можно, конечно, прийти к владельцу «Пушкина» и спросить, как «Макдоналдс» влияет на его бизнес, но, надеюсь, ответ очевиден. Это два разных сегмента, можно сравнивать их доходы, но не ниши. Точно такая же ситуация и с использованием инновационных и старых препаратов. При ряде заболеваний стоимость лечения в рамках ДЛО действительно можно сократить. Но не в онкологии.

Фото: Митя Алешковский

— Значит, в конечном счете все-таки врач решает, какое лекарство выписать?

— До некоторой степени да, хотя это больше вопрос диагноза и стандартов лечения, которые определяет Минздрав. Если, не дай бог, человек заболевает, в любой европейской стране он приходит к врачу, который выписывает ему необходимый препарат. Стоимость лечения — не тот критерий, который влияет на выбор лекарства, если исследования показывают, что оно поможет. Я не могу себе представить ситуацию, чтобы в каком-нибудь швейцарском кантоне пациент пришел к врачу и ему бы сказали: «Извините, но квота на это заболевание закончилась. Я не могу выписать вам необходимое лекарство». А в России такое происходит на каждом шагу. Сегодня при составлении бюджета Минздрав закладывает средства только на имеющихся на данный момент пациентов. Это значит, что если в течение года диагностируются новые случаи заболевания, то такие пациенты не попадают в заложенную квоту и не имеют возможности получить необходимое лечение, особенно если речь идет о дорогостоящих инновационных препаратах. Я считаю, что в России так же, как и в других европейстких странах, государство должно планировать бюджет, имея в виду и вновь выявленные случаи заболевания, которые будут автоматически обеспечиваться из запланированного резервного фонда.

— А что вы можете сказать о существующем лекарственном перечне ОНЛС?

— В целом лекарственный перечень меня устраивает, он удовлетворяет нужды пациентов. Но каждый год существующий список должен пересматриваться, в него должны добавляться новые препараты, которые появились на рынке.

— В чем, на ваш взгляд, состоит самый существенный недостаток ОНЛС?

— Главный бич — недофинансирование. Россия сейчас находится в благоприятной экономической ситуации и может построить эффективную систему здравоохранения, однако сокращает бюджет на обеспечение населения лекарственными средствами. С точки зрения европейцев, это лишено логики. Бюджет ОНЛС в России — один миллиард долларов на 140 миллионов населения. В Ирландии — один миллиард двести миллионов долларов на четыре миллиона населения. Даже в Сербии, которая значительно беднее России, государство закупает лекарства на 550 миллионов долларов на 7,5 миллиона населения. В Германии одного только герцептина в 2007 году приобрели на 600 миллионов долларов, а это 60 процентов всего российского ОНЛС.

— Стало быть, все разговоры о том, что средства, выделяемые на льготные лекарства, нужно сокращать за счет перехода с дорогого лечения на более дешевое, несостоятельны?

— Да можно вообще ничего не тратить на систему здравоохранения! Некоторые страны в Африке и Азии так и делают. И ничего, живут как-то.

Скорее, это вопрос социального контракта с населением. Каждый из нас платит за обязательное медицинское страхование. Многие компании платят за дополнительное медицинское страхование своих сотрудников. На мой взгляд, один из острейших вопросов — как здоровому работающему человеку получить адекватную медицинскую страховку. Дело в том, что практически ни в одну дополнительную страховку в России не включаются злокачественные онкологические, психические, хронические и профессиональные заболевания, ВИЧ-инфекции, гепатиты, сахарный диабет, заболевания соединительных тканей (ревматоидный артрит) и так далее. Хронические и особо тяжелые заболевания пугают страховщиков тем, что они провоцируют неконтролируемые расходы. Если вы попали в аварию, то по страховке за вами хоть вертолет пришлют. Но такие расходы все-таки можно спрогнозировать. Течение онкологического заболевания спрогнозировать нельзя. И что мы имеем? Дополнительное страхование онкологию не покрывает, а государство говорит: «У нас квота на пять человек». В Европе такая ситуация немыслима. И что мне делать как работодателю, если мой сотрудник заболел, а он шестой или cедьмой?

— А в Швейцарии, например, страховка включает онкозаболевания?

— Да.

— Есть ли в России еще какие-то госпрограммы помощи онкологическим больным помимо ОНЛС?

— Сейчас набирают силу региональные программы. Фактически с 2008 года вопросы распределения средств на здравоохранение решают региональные департаменты здравоохранения. В России 85 регионов, и каждый из них проводит свою политику. Бюджет региона формируется так: количество льготников умножается на сумму, выделяемую каждому пациенту (примерно 450 рублей). К этому регионы еще что-то добавляют в зависимости от своих финансовых возможностей. В некоторых областях ситуация более или менее стабильная — это Москва, Санкт-Петербург и нефтяные регионы. А есть ряд регионов, где по сравнению с 2006 годом качество здравоохранения значительно упало, особенно для онкологических больных. И эту проблему надо решать с помощью дополнительного финансирования.

Нужно собирать статистику

— С 1 января число компаний-дистрибуторов в рамках ОНЛС существенно увеличилось. Регионы получили право самостоятельно проводить аукционы, на которых выбираются дистрибуторы. Вы будете менять компании, с которыми работаете?

— Нет. Есть компании, с которыми мы работаем и которым доверяем, например, «CИА-Интернейшнл», «Протек», «Роста» и «Биотек». Если кто-то выиграл аукцион, это не означает, что мы автоматически будем с ним работать, потому что это могут быть небольшие фирмы, о которых мы ничего не знаем. Дистрибуция лекарств — очень сложная область. Производство инновационного препарата очень дорогое и на него уходит много времени. Хранить и транспортировать такие лекарства надо очень осторожно, при строгом соблюдении температурного режима. Несоблюдение условий хранения и перевозки может привести к потере свойств препарата, поэтому к выбору дистрибуторов мы относимся скрупулезно.

— Но в целом вы довольны тем, как функционируют ОНЛС и «семь нозологий»?

— Когда ДЛО появилось три года назад, это была отличная система. Она значительно улучшила качество лечения онкологических больных, больных рассеянным склерозом, гемофилией и так далее. В 2006 году произошел спад смертности на 180 тысяч человек. Потом была проведена монетизация льгот, и многие льготники предпочли забрать свои 425 рублей в месяц. Отчасти это привело к сокращению ДЛО. Логику пенсионеров можно понять, для них это существенные деньги. А вот если человек серьезно заболеет, сколько лекарств он может купить на эти деньги? Не надо думать, что Минздрав этого не понимает. Понимает, и будет эту проблему как-то решать. «Семь нозологий» уже обеспечили лекарствами одних из самых тяжелых пациентов, но эти семь заболеваний, скорее, экзотика. Острее другой вопрос: что делать с более распространенными заболеваниями вроде рака толстой кишки, молочной железы или хронической почечной недостаточности?

Еще одна проблема, мимо которой нельзя пройти, связана с тем, что пациент получает полагающееся ему лечение только после того, как его официально признают инвалидом и выдадут соответствующие документы. Такой подход в корне неверен. Лечение должно начинаться сразу после постановки диагноза, в этом случае до инвалидности дело может вообще не дойти! Например, рак молочной железы, который обнаружен на ранней стадии, сейчас эффективно лечится, женщина остается здоровой и работоспособной, она совсем не инвалид.

Решив все эти вопросы, мы более или менее обеспечим нормальное функционирование российской системы здравоохранения.

Другая проблема: как приблизить нашу систему к европейским стандартам? Для этого нужно сделать несколько шагов, а именно: установить стандарты лечения по всем заболеваниям, утвердить перечень лекарств для этих стандартов и определить эпидемиологию, то есть ожидаемое количество пациентов, которые будут нуждаться в этих препаратах.

— Что мешает нашей стране последовательно решить эти задачи?

— Нужно собирать статистику. Проблема той же онкологии в том, что собрать точные статистические данные очень сложно, поэтому надо ориентироваться на европейские страны. В России в основном европейское население, значит, эпидемиологии похожи. Короче говоря, за несколько лет можно составить более точную статистику заболеваний и страховых случаев. Таким образом мы получим информацию, что случаев рака молочной железы будет, к примеру, семьдесят на миллион населения. Двадцать из заболевших окажутся молодыми работающими женщинами двадцати-сорока пяти лет, которые будут нуждаться в герцептине. Если мы станем лечить их на ранних стадиях, то у них будут очень высокие шансы выздороветь. И мы должны заранее заложить затраты на лечение в бюджет. Я не вижу здесь ничего сложного.

Для государства проблема заключается в том, что ему приходится решать слишком много проблем одновременно. Надо и скорую помощь реформировать, и улучшать снабжение антибиотиками, и лечить онкологических больных. И если мы, как крупная международная компания, можем помочь своим опытом и накопленными знаниями в решении каких-либо важных вопросов по совершенствованию системы здравоохранения в России, мы готовы и будем рады это сделать.

— Как вы думаете, открытие собственного производства в России могло бы улучшить ситуацию с обеспечением пациентов препаратами Roche?

— Открывать производство в каждой стране, где работает компания, не имеет смысла. Современные фармацевтические технологии позволяют крупным фармкомпаниям сконцентирировать основные производственные мощности всего в нескольких странах. Для Roche это Швейцария, Германия и США. Этих заводов пока достаточно, чтобы удовлетворить глобальные потребности в биотехнологических препаратах. В России на сегодня мы видим большой потенциал для научно-исследовательской деятельности и внедрения новейших технологий в области фармацевтики и диагностики. Но в ближайшем будущем мы не исключаем и возможности более масштабного присутствия на российском рынке.

• Обострение конкуренции на розничном рынке продуктов питания в первую очередь отразится на мелких сетях. Шанс сохранить позиции у них есть, но для этого придется хоть чем-то положительно отличаться от федералов
• Минтранс нашел способ увеличить тарифы на железнодорожные перевозки
• Компания Sony представила ультрабуки. Но они - ясный символ мощнейшего застоя и кризиса в некогда могущественной технологической компании. Кризиса, из которого вряд ли когда-либо будет найден выход.