О двух восстановленных спектаклях1

Александр Привалов

Не думаю, что в Малый возможно набить ещё больше народу. Что все билеты были распроданы, это полбеды. Сам видел, как администратору сунули записку на тридцать семь человек. Студенты. Она только вздохнула: «Все собрались?» — «Все» — «Ну, пошли». Такая записка, очевидно, была не одна: сидели во всех проходах, свешивались со всех ярусов. И были правы. Легендарный спектакль Джорджо Стрелера «Арлекин, слуга двух господ» по почти одноимённой пьесе Гольдони (точнее говоря, то, что от спектакля осталось) того стоил. Первый акт — просто шедевр; да и потом, хотя действие видимо провисает, — неимоверное зрелище.

Наутро я прочёл у видного критика, что спектакль этот говорит незамысловатым языком, обращаясь сразу ко всему спектру возможных зрителей: от пресыщенных знатоков до ярмарочной толпы на площади провинциального городка — и что теперь-де о чём-либо подобном даже и мечтать трудно. Потому что, мол, Стрелер ставил «Арлекина» в 1947 году, сразу после войны, в эпоху радостного эгалитаризма, когда общество хотело быть единым — и уже в силу этого единым было. Нынче же не замечать социальных перегородок уже никак не возможно, и единый язык художника, обращающегося и к массам, и к элитам, — немыслим: одних утомляет простодушие, других тошнит от изысков... При всём уважении, дважды не согласен.

Во-первых, обращаться «ко всему спектру» можно и теперь — просто надо уметь это делать. Три года назад тот же миланский театр привозил в Москву моцартовскую ‘Cosi fan tutte’ — последнюю постановку Стрелера, заканчивая которую маэстро и умер. Время постановки — уже не послевоенная эйфория, а вполне себе наши дни. Но спектакль оказался для всех и понравился абсолютно всем, от изнеженных критиков до самой простой публики — включая и тех, кто не сразу понял, отчего это на сцене МХТ артисты поют.

Во-вторых, не сказал бы, что язык «Арлекина» так уж прост. Он ведь только притворяется балаганом, этот спектакль, на самом же деле он устроен куда хитрее. Так, если ненадолго прикрыть глаза (чего делать, конечно, не хочется), легче расслышать, как изощрена звуковая его картина: прихотливая, поминутно ломающаяся ритмика, то и дело возникающие в репликах персонажей и тут же сворачивающиеся обрывки каких-то совсем не простых мелодий. Право же, очень напоминает межвоенные оперы двадцатого века (Хиндемит? Берг? «Джонни наигрывает»?). И когда два или три раза за спектакль персонажи принимают Концертные Позы и начинают в прямом смысле слова петь что-то типа «итальянское народное», то только простецам в зале кажется, что музыкальность действа в этих местах возрастает, — опытному-то уху слышно, что она пародийно снижается… И поверить, будто при всём том постановщик норовил «отказаться от изощрённой формы — во имя незамутнённых изысками первооснов искусства», мне заведомо не удастся.

Да и вообще трудно поверить, будто режиссёр, приступая к постановке, говорит себе: сем-ка я отчебучу какой-нибудь приёмчик ультра-си, чтобы никто не счёл мою работу масскультом; или напротив: а пожертвую-ка я глубиной ради прозрачности, чтобы быть поближе к ширнармассам! То есть множество режиссёров так и рассуждают, только ведь все они суть заведомый третий сорт. Трудно вообразить, чтобы так рассуждал настоящий режиссёр. На мысль о том, как, вероятно, рассуждают они, меня навёл не только «Арлекин», но и совсем другой шедевр.

Дело в том, что «Арлекин» — спектакль восстановленный. Стрелер в последние двадцать лет спектакль не пересматривал, и то, что мы видели в Малом, — восстановление, предпринятое синьором Ферруччо Солери, с 1963 года бессменно играющим Арлекина. (Да-да: человеку, который у нас на глазах кувыркался, не роняя горячей супницы, 78 лет — мне жаль, что я об этом заранее знал из газет, а не увидел сам, когда он на поклонах снял маску.) Но восстановлением был и лучший спектакль, когда-либо виденный мною на сцене. Станиславский поставил «Горячее сердце» в 1926 году, а я видел послевоенную реставрацию, сделанную Станицыным. Из-за этой детали (сам понимаю, что не важной) я стал, выйдя из театра, думать об обоих спектаклях вместе. И вот что надумал.

Режиссёр есть профессия, при всей своей царственности подчинённая — в том смысле, что копает он по чертежу, сделанному другим. Спектакль оказывается «элитарным» или «для людей» (выражение Стрелера) в зависимости не от большей или меньшей изощрённости использованных в постановке приёмов, а от того, далеко ли режиссёр отходит от честно понимаемых мыслей драматурга. Чтобы стать элитарным, он должен отойти далеко — и сценически излагать не только пьесу, но в придачу и некий набор модных у текущей элиты тезисов, так, чтобы человек, даже знающий пьесу, но не погружённый в модные дискурсы, спектакля толком уже не понимал. Простейшие примеры: модны секс-меньшинства — спектакль, независимо от текста пьесы, насыщается гомоэротикой и садо-мазо; модны страхи перед тоталитаризмом — персонажи обряжаются в кандалы, а со всех углов падают бюсты Сталина. Но всякое расширение смысла пьесы случайно (пришло в голову сделать Джульетту лесбиянкой, вот и сделали; а могли сделать Ромео эсэсовцем, вышло бы не хуже), а потому для сколь-нибудь пристального взгляда — страшно неубедительно. Сегодня оно заставляет зевать простеца, не знающего модных дискурсов, а завтра будет зевать и элита, поскольку переместится в другие дискурсы. Такое прочтение — почти верный патент на второсортность.

Но и обратный подход первосортности не гарантирует. Преданнейшее следование мыслям автора очень может породить тот самый «полный отстой», который, как я понял, иные критики считают прямым следствием применения незамысловатых, подержанных режиссёрских приёмов. И порождает — при нехватке таланта. А у гениев выходят шедевры. И Станиславский, ставя пьесу Островского так, как она написана, с помощью смеси традиционнейших приёмов масленичного балагана и психологического театра, создаёт чудо, не подвластное забвению. И Стрелер, излагая (чуть изменённую) пьеску Гольдони и больше ничего вихрем ритмических и пластических находок, разве что изощрённостью выделяющихся из давней традиции, творит образец театра. Настолько образцовый образец, что даже некоторые провалы ритма, неизбежные в постаревшем спектакле, не мешают благодарному восторгу. И как-то без дискурса.

Статьи на тему: «Театр»