Улитка на сломе1

• Александр Гаррос

У юбилея Бориса Стругацкого — 15 апреля ему исполнилось 75 — получилось двойное эхо: тихое и громкое. Тихое — потому как без помпезных тусовок, вручения орденов и выписывания за выслугу премии «Триумф». Громкое — так ведь не каждого юбиляра поздравляет президент Путин. Что-то в этом есть, почти «автору от персонажа»; впрочем, прошли времена, когда на хозяев Кремля примеряли фоторобот дона Рэбы — «не высокий, но и не низенький, не толстый и не очень тощий… с лицом, которое не запоминается. Которое похоже сразу на тысячи лиц… цепкий, беспощадный гений посредственности».

В 2008-м исполняется еще и полвека с того момента, как братья Аркадий и Борис Стругацкие стали вместе писать фантастику.

А с момента, когда не стало Аркадия Натановича, пройдет уже семнадцать — страшно подумать — лет.

Помню, тогда, в октябре 91-го, в некрологах, прощавшихся не только с А. С. лично, но и с писателем «братья Стругацкие», я ловил одну и ту же ноту: уважительно-снисходительную. Мол, спасибо, вы были отличным тренажером во времена несвободы, своими книгами вы помогли нам сохранить форму, а теперь — теперь мы пойдем дальше, на вольные поля мировой культуры, а вы останетесь — в нашей памяти.

Семнадцать лет спустя, однако, обнаруживается, что никуда мы особенно не ушли — не то снова вернулись обратно.

Читать позднесоветскую серьезную прозу почти невозможно — тягостно «деревенщиков», тяжело «городскую», почти невыносимо подпольную; а Стругацких читать можно, и хочется, и читают — бесчисленные их переиздания стабильно стоят в книжных лавках на полках «гудселлеров». Поди найди едкую актуальность в томике Трифонова или Распутина, Аксенова или Горенштейна — а у Стругацких и искать не надо. Взять хоть Страну Дураков из «Хищных вещей века» — «Дурак стал нормой, еще немного — и дурак станет идеалом... Ах, какой ты у нас славный, дурак! Ах, какой ты бодрый и здоровый, дурак! Ах, какой ты оптимистичный, дурак, и какой ты, дурак, умный, какое у тебя тонкое чувство юмора, и как ты ловко решаешь кроссворды!..». Хоть Страну Неизвестных Отцов из «Обитаемого острова», где башни-излучатели транслируют поле, лишающее население способности критически мыслить; самокритично все-таки мыслят телевизионные ребята во главе с Бондарчуком, делающие сейчас из «Острова» мегаблокбастер! Да и Герман не просто так заканчивает «Трудно быть богом»: забавно все-таки, что два самых ожидаемых кинопроекта-2008 — главный коммерческий и главный авторский — сняты по книгам одного автора, причем книгам тридцати- и сорокалетней давности.

Почему так — понятно более-менее. Стругацкие — все-таки отличные писатели. Богатая фантазия; эталонные сюжеты; отличный язык; замечательное социальное чутье, которого хватило надолго вперед.

Но есть еще одна причина, и именно ее мне хочется назвать — раз уж хороший повод. Наверное, эта причина — не главная для продаж и экранизаций. Но, пожалуй, главная для меня.

Дело в том, что Стругацкие — очень хорошие учителя.

Да, я в курсе, что это — ужасный моветон; что интеллектуальным большинством ратифицировано: литература никого не учит, не может и не должна, а если пытается — то она плохая, скучная литература.

Но ведь это вранье. Ведь все мы лучше прочих помним и больше прочих любим именно те книги, которые нас учили.

Только делали это обаятельно и увлекательно.

Так «Три мушкетера» и добрый ломоть Дюма-pere учили, как дружить, шутить и держать: лицо и удар.

Так «Три товарища» и почти весь прочий Ремарк учили, как, опять же, дружить, любить и достойно проигрывать.

Так Стругацкие учат, как под давлением оставаться стоящим человеком.

То есть нет; неправильно; звучит, словно им ведом рецепт, штука технологии. Отнюдь. Книги Стругацких учат только тому, что «оставание человеком» есть работа. Тяжелая, неблагодарная. Без готовых решений в конце задачника, с постоянным жестким выбором в условиях задач. А главное — без отпусков. Потому что был бы человек — а давление найдется. Потому что были бы ум, честь и совесть — а претенденты на них отыщутся: желающие не отнять силой — так взять в управление под выгодный процент годовых.

О, конечно, их книги — совсем не только об этом. Но всегда — об этом тоже.

Остаться человеком пытается Саул Репнин из «Попытки к бегству» — когда возвращается из прекрасного далека в свой гибельный, концлагерный сорок лохматый год. И благородный дон Румата из «Трудно быть богом» — когда берется за меч, потому что убивать нельзя, невозможно, но стоять в стороне невозможно тоже. И Кандид из «Улитки на склоне» — когда посреди наступающих джунглей чуждого будущего берет свой скальпель и выходит навстречу очередному мертвяку: зная, что ничего не изменить и никого не спасти — но не в силах поступить иначе. И Максим Каммерер из «Обитаемого острова» — когда взрывает систему лучевых башен: это неразумно, это опасно — но люди не должны становиться марионетками ни в каких, даже добрых, руках. И сталкер Рэдрик Шухарт из «Пикника на обочине» пытается наскрести в себе человека — уже почти растранжиренного, — когда стоит в сердце Зоны и, глядя на Золотой шар, всемогущую машину желаний, мучительно ищет слова, и ничего не находит, кроме «СЧАСТЬЯ ДЛЯ ВСЕХ ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫЙ!».

А до логического предела, до притчевого градуса доведена эта коллизия «человека под давлением» в идеологически главной вещи Стругацких «За миллиард лет до конца света». Там от героев требуется сущая малость: не подлецами сделаться, не убийцами — всего только отказаться от небольшой, но определяющей части собственного «я». Той, что отвечает за неравнодушие, за любопытство, за желание понять, за не-эгоизм. Всего лишь стать «как все», сузить себя до узкого сектора сугубо практических и частных интересов. И требует этой малости не тоталитарное государство, не злобный агрессор: анонимная, безличная сила, «гомеостатическое мироздание» — читай, закон жизни.

Не сдаться — невозможно. Сдаться — неприемлемо.

Казнить нельзя помиловать, запятые расставьте сами.

Вот за это я их и люблю — помимо отменно скроенных сюжетов и чистого, четкого языка; больше, чем за сюжеты и за язык. За то, что раньше и точнее прочих объяснили мне: человек только и есть хлипкая, хрупкая надстройка над крепким волосатым животным базисом. В человеке только то и прекрасно, что избыточно; только то и ценно, что необязательно. Что поверх, а чаще — поперек здоровых инстинктов: бей, хватай и беги, урви и не отдавай. Что, в сущности, проходит по статье чуда — ненужного, невыгодного, неудобного, бесперспективного чуда; а других на самом деле не бывает.

Тихо ползи, улитка, вверх по склону Фудзи, из неподвластного прошедшего, созданного не тобой, в непредсказуемое будущее, создающееся не для тебя, в вечно переломном настоящем, вверх, до самых высот, которых все равно не достичь; но — ползи.

Они хорошо это рассказали. Талантливо и достоверно.

Какие из нас вышли ученики — судить не нам.

С прошедшим вас, Борис Натанович.

И с будущим, конечно, тоже.

• Книга Жана де Жуанвиля, памятник истории Франции, не стареет — читать ее сейчас так же интересно, как и в Средние века. И даже еще интереснее
• Жизнь без сюрпризов
• Гонка на выживание