Сверхлегкая авиация

Наталия Курчатова

Вторая книга «кинематографического» цикла Бориса Акунина — хорошо это или плохо — так и просится в программу внеклассного чтения по истории Отечества.

В этом году десять лет Эрасту Петровичу Фандорину. Вернее, циклу романов о приключениях загадочного молодого (а потом и не очень) человека с седыми висками, который виртуозно выводит на чистую воду разнообразных преступников, никогда не проигрывает в карты, а в свободное время успокаивает нервы посредством японской каллиграфии. Посему позвольте-с предаться легкой ностальгии.

Десять лет назад скрывшийся под многозначительным псевдонимом «Борис Акунин» ученый-японовед Григорий Чхартишвили, переводчик с японского и английского языков, эрудит и хитроумный стилизатор, можно сказать, прорубил русским беллетристам дорогу к отечественному издателю, а через него — и к читателям. Думается, можно утверждать без натяжки, что Акунин для качественной жанровой литературы — как Пелевин для прозы так называемой «современной», «актуальной», паразитное словечко, но пусть — «модной». Именно эти два автора, каждый в своей нише, доказали, что отечественная беллетристика может быть востребованной — то есть и читаться, и продаваться. Прекрасно помнится, какой дружный восхищенный всхлип издавали в свое время первые рецензенты «Азазеля» или «Турецкого гамбита», какое жгучее любопытство вызывал секрет псевдонима, когда добрая часть журналистско-критического цеха устремилась по стопам Фандорина с одной-единственной целью — раскрыть тайну его создателя.

Но вот настал момент — когда же, собственно, он настал? — в объятиях «Любовницы смерти» — 2001 год. Или же попозже, с выходом «Алмазной колесницы», — 2003-й?.. Да, скорее году к 2003-му, после завершения «Пелагиевского» цикла, настал момент, когда Акунин незаметно и будто бы в одночасье превратился из писателя — в бренд, а чуть далее, с началом «жанровых» экспериментов, и вовсе — в литературный «проэкт».

Разумеется, есть в этой истории отзвук печальной судьбы многих популярных детективщиков: критики уже ерничают, а читатели (и, что немаловажно, издатели) все еще требуют (Конан-Дойл в какой-то момент чуть не возненавидел своего Шерлока Холмса). Весьма немаловажен этот момент — когда автору перестает быть интересно с героем, тема которого для него развита и в общем завершена, да и в привычных, обжитых фирменных интерьерах — для Акунина это конец XIX — начало XX века — как-то все более становится тоскливо.

Другое дело, что Акунин-то как раз попробовал метнуться в иные мизансцены — хотя бы в цикле «Приключения магистра», где часть действия помещена в современность, - но второе дыхание, приходится признать, не открылось и тут.

Как мне подсказывают старшие товарищи, не исключено, что уважаемый автор изначально разыгрывал одну и ту же козырную карту — а именно обреченного бессилия организованной рациональности, логики и смысла перед непредсказуемой хтонью русской жизни — что в девятнадцатом веке, что поныне. Характерно, что большинство блистательных логических побед Эраста Петровича в итоге оборачивались пирровыми; нехитрый фокус, но из раза в раз он обеспечивал читателю не просто банальное удовольствие от следования за хитросплетениями сюжета, но и своего рода печальный катарсис. Если воспользоваться подобающей истории метафорой, это была игра, которую Акунин выигрывал всегда. Но в одну и ту же игру всю жизнь играть не будешь — еще, глядишь, и в шулерстве обвинят. А вот в другие автору везет куда меньше. И вот все вернулось на круги своя, но в новом, как бы это сказать, легкоавиационном, что ли, качестве.

Новый цикл «Смерть на брудершафт», начатый в прошлом году и продолженный свежей книгой из двух повестей — «Летающий слон» и «Дети луны», имеет лейтмотивом стилистику немой фильмы; подзаголовок так и гласит: «роман-кино». Слов нет, взаимопроникновение двух искусств — литературы и кино - в последнее время усугубилось отчетливой инверсией. Если раньше в основном кинематограф питался из закромов мировой словесности, то теперь дела подчас обстоят ровно наоборот: младший побочный братишка прет вперед, нахально не оглядываясь на отстающих, а вот современная литература то и дело совершает заискивающие оммажи в его сторону, заимствуя то одно, то другое формальное ноу-хау. Не то у Акунина.

Нет, если понимать «кинематографичность» как упрощение схем, отказ от мало-мальской рефлексии и единство если не места, то времени действия, то вот вам пожалуйста — первая повесть, в которой автор на время оставляет «нового Фандорина» — контрразведчика Алексея Парисовича Романова, описывает неудачу русского проекта по вводу в строй тяжелых многомоторных самолетов в ходе Первой мировой. Практически целиком история происходит в диспозиции Особого авиационного полка, куда внедряется умница немецкий шпион, лукавый фон-барон в сопровождении немногословного (потому что русскому мала-мала обучен) слуги, выдающего себя за эстонца. Краткое описание истории напоминает даже не анекдот — скорее куплет в духе Утесова «Барон фон дер Пшик, тра-ля-ля»; ну, акунинский «фон дер Пшик» несравненно удачливее, вот и вся разница — в подмене коэффициента. Конечно, немое кино, в кильватер которого книга якобы встроена (посредством оформления в первую очередь), тоже не отличалось особой интеллектуальной, да и сюжетной изощренностью. Но при потреблении новых историй от Акунина скорее возникает другая ассоциация — с куплетом, с анекдотом, с лубком.

Чхартишвили — Акунин, безусловно, большой эрудит, бережно обращается с историей, особенно излюбленного своего периода, который можно охарактеризовать как «Империя на грани нервного срыва». Только вот если первыми его опытами популяризации не стеснялась зачитываться вполне себе взрослая образованная публика, то сейчас экскурсы в царскую Россию так и просятся на стол к ученику средней школы в качестве приятного и полезного внеклассного чтения, что, разумеется, вовсе не плохо, но, учитывая славное прошлое писателя, оставляет ощущение того самого печального катарсиса.

Статьи на тему: «Литература»