Утерянная радиоволна

Всеволод Бродский

Очередная книга из серии ЖЗЛ — первая на свете биография Хармса

Удивительное дело — последние двадцать лет Хармс издавался и переиздавался в весьма немалых количествах; в перестройку и после он вообще был чуть ли не самым популярным отечественным литератором XX века; он, можно сказать, перевернул, хоть и несколько запоздало, культурное сознание эпохи; но первую его основательную биографию мы получили только сейчас. Профессор РГГУ Александр Кобринский написал книгу, которая обречена стать классикой — хотя бы по праву первородства.

Вообще-то, если разобраться, подобное, весьма призрачное присутствие самой личности Хармса в нашем сознании — при всей нынешней укорененности в нем обериутского творчества — вполне объяснимо. Обериуты, последний виток развития российского авангарда начала XX века, еще в конце 20-х начисто выпали из эпохи, переместившись в какое-то неясное, полувоплощенное измерение. То же самое происходило, разумеется, и с прочим искусством, не совпавшим с гигантским сталинским лекалом, но исчезновение Хармса, Введенского, Олейникова, Вагинова оказалось особенно сокрушительно. Недопущенные до типографий обериуты продемонстрировали все бессилие догутенберговой цивилизации в современных условиях; на их месте в нашей культуре зияющая дыра, которую не в силах заполнить никакие, самые массовые поздние публикации. Вплоть до конца 60-х — когда их творчество стало распространяться в самиздате — обериуты были решительно неизвестны. Естественная эволюция русского стиха оказалась совершенно недоступна для целого поколения; причем, что примечательно, последнего стихотворного поколения, о котором можно говорить всерьез. Интересно, как бы писал Пушкин, не знавший Державина, или Блок, не знавший Тютчева. Более того — поистине грандиозная часть обериутского наследия исчезла бесследно, как будто дело происходило не семьдесят лет назад, а во времена древнеримской республики; от какого-нибудь Энния до нас дошло больше, чем от, например, Юрия Владимирова, которого считали гением и о котором мы не знаем практически ничего.

Естественно, что при таком раскладе в далекие тени превратились и сами обериуты — люди, которые, вообще-то, напрямую соединяли творчество и биографию, чье жизнестроительство не меньший культурный фактор, чем, допустим, цикл «Случаи». Так что перед биографом Хармса стояла задача вдвойне сложная: не просто восстановить и наглядно продемонстрировать хронику его жизни, не просто связать ее с текстами, но и предоставить возможность заглянуть туда, в ту эпоху, в ту жизнь. Не просто описать манеру Хармса одеваться, разговаривать, эпатировать, страдать и развлекаться — но и дать возможность ощутить это как творчество.

Кобринский идет по единственно возможному пути — создает компендиум из всех известных источников. Количество информации относительно жизни Хармса невелико, практически вся она по отдельности доступна, но сейчас впервые мы получили ее в цельном виде. Удивительный отец — по словам самого Хармса, «сначала революционер, потом сумасшедший, потом святой»; привычка Дани Ювачева к детскому вранью, постепенно перерастающая в сочинительство более высокого уровня; учеба в электротехническом техникуме, сочетающаяся с постепенно растущей литературной известностью; короткая, бурная, хоть и неофициальная слава в конце 20-х; детские стихи как единственный способ заработка; преследования, аресты, методичное изничтожение, поиски любви, страдания, голод, смерть в дурдоме во время блокады. Кобринский работает, надо признать, очень добросовестно, заботливо отшелушивая мифы от реальности, трудолюбиво сочетая биографию с исследованием творчества, не прибегая при этом, по счастью, к неоднократно встречающимся в хармсоведении навязчивым поискам социальных откликов в рассказах про Кошкина и Мышкина. Но и не избегая их.

Наверно, только так и можно описывать жизнь Хармса — тщательно и методично, максимально остраняясь от эзотеричного подхода к ней самого Хармса. Наверно, только так и можно исследовать творчество Хармса — с помощью хорошо разработанного аппарата современной филологии. Но странным образом при этом остается ощущение, что героя никак не удается прихлопнуть сачком аналитического метода: он похож на блуждающую радиоволну, категорически не желающую залезать в радиоприемник. Это вполне естественно — от биографической книги не стоит ждать откровений, но в данном случае все-таки хотелось на них надеяться.

Возможно, проблема как раз в добросовестности Кобринского, обернувшейся излишней узконаправленностью. Он много пишет о Хармсе, чуть меньше — о его женщинах и друзьях, и почти совсем не пытается восстановить их взаимоотношения с эпохой. Не с той эпохой, которая богата на официальные постановления и уголовные дела, а, что куда более важно, с общим историческим бытом. Эта та часть жизни Хармса, которую мы вообще не можем понять. Мы представляем себе ситуацию в 20-х; мы хорошо знаем, как жили опальные писатели в 60–70-е; но 30-е годы, раздавленные индустриализацией и террором, для нас по сей день весьма загадочны. Как с этим временем взаимодействовали последние авангардисты? Как жила немногочисленная, превратившаяся в совершенный культурный артефакт маргинальная элита? Неизвестно; примерно так же мы ничего не знаем о жизни последних римлян где-нибудь в Англии после крушения империи.

Конечно, вздумай Кобринский писать что-нибудь в этом роде, он бы превратился в Якоба Буркхардта, восстановившего для нас образ жизни и психологию людей Возрождения. Конечно, это была бы уже не биография Хармса; но не исключено, что о самом Хармсе мы узнали бы столь опосредованным образом гораздо больше.

Статьи на тему: «Литература»