Прилагательный смысл войны

Всеволод Бродский

Алексей Учитель своей новой лентой продолжил линейку российских фильмов о чеченской войне. Впрочем, сама война его заинтересовала мало

Прилагательный смысл войны Синематография

Российское кино вот уже много лет преследуют обвинения в оторванности от почвы, от правдоподобия, от реальности в целом. Обвинения эти все же не вполне справедливы: во всяком случае, главнейшее событие новейшей истории страны — чеченская война (и — шире — вообще комплект войн по границам разлома СССР) в нашем кинематографе присутствует постоянно. Чуть ли не все мэтры прошлись по теме: Рогожкин («Блокпост»), Бодров-старший («Кавказский пленник»), Абдрашитов («Время танцора»), Балабанов («Война»), Сокуров («Мать»); теперь к ним присоединился и Алексей Учитель, который для своего нового фильма «Пленный» нашел редкостную в нашем кино вещь — прекрасную литературную основу, рассказ Маканина «Кавказский пленный».

Самое странное в этом рассказе то, что он написан летом 1994 года, то есть за полгода до начала собственно войны, - идеальный пример мощной творческой интуиции. И дело даже не только в предсказании конфликта — это еще можно было бы понять, дело в интонации, с которой Маканин описывает войну. Он умудрился заглянуть даже не на полгода, а лет эдак на шесть вперед: его герои воюют явно очень давно, они совершенно смирились со своей боевой судьбой, мир для них навсегда замкнулся кавказскими горами. Сюжет рассказа несложен, хоть и весьма радикален. В некоем ущелье колонна бронетехники попала в засаду: боевики в обмен на проезд требуют оружие. Два солдата — молодой весельчак Вовка и умудренный боевым и прочим опытом мачо Рубахин — отправляются в ближайшую военную часть за подмогой; смертельно уставший полковник, чья главная по жизни забота — как бы накормить своих солдат, в помощи отказывает, зато рекомендует взять пленного, чтобы обменять его на свободную дорогу. Пленный оказывается юным и божественно красивым снайпером; во время протяженного пути через горы Рубахин, к своему большому удивлению, чувствует нарастающие гомосексуальные и кросс-культурные позывы, встречаемые противоположной стороной с полным пониманием. Впрочем, до акта любви дело не доходит — все кончается актом противоположной направленности.

На самом деле шокирующая гомосексуальность в рассказе весьма условна: Маканин — который отнюдь не Селин — скорее описывает случай спонтанного, парадоксального проявления какой-то общей эманации любви, которая толком не умеет воплотиться и неизбежно ведет к печальному концу. Невозможность, несбыточность, непонятность любви — и обреченная завороженность войной: колонна так и остается стоять на месте; военный ад, по-бытовому нелепый, так и будет продолжаться, видимо, вечно; у героев, ощущающих, как они буквально растворяются в кавказском пейзаже, в принципе нет будущего — как толком нет финала у рассказа. Маканин добился уникального результата: на нескольких страничках выявил суть не только современного конфликта, но, похоже, и всей истории взаимоотношений России и Кавказа. Неслучайно он заменил в классическом толстовском названии существительное на прилагательное. Пленник — фигура активная и действующая; пленный лишен инициативы и собственной воли; кавказский пленный — как раз Рубахин, русский солдат, при внешней активности лишенный возможности и проиграть, и победить, и уйти с этой земли, и остаться, и полюбить ее, и возненавидеть.

Неслучайно и Учитель убрал географическую привязку из названия. Ясно, что таким образом он хотел заявить о всеобщности, всечеловечности смысла, которая у Маканина, безусловно, присутствует, вырастая при этом из совершенно конкретного, удивительным образом предугаданного жизненного материала. Для достижения максимального общефилософского охвата Учитель скомкал этот материал, изрядно обкорнал саму историю (сделав ее несколько непонятной), заменил депрессивный, но очень точный финал на трехминутное панорамирование по горным вершинам — и сосредоточился на путешествии двух солдат и симпатичного чеченца по красивым, очень красивым лесам и горам. Гомосексуальность тоже исчезла — чтоб, очевидно, не мешала высказывать вечные истины и не создавала у зрителя ненужный дискомфорт. Теперь Рубахин относится к юному чеченцу то ли как к несчастному сиротке, то ли как к котенку-миляге.

Учитель всегда был очень приятным режиссером, снимающим очень приятные, удобные для восприятия фильмы; вот и здесь он более всего боится потревожить зрителя, радуя его сообщением о том, что все мы люди, все мы в принципе хорошо друг к другу относимся, понимание возможно — жаль, что пока еще приходится убивать, но что уж тут поделать. Забота о зрительском комфорте — дело хорошее, но вряд ли полезное в фильмах про войну. Стремясь сделать историю сразу обо всем и обо всех, Учитель в результате говорит ни о чем. Вычленяя общий смысл, самую болезненную — до сих пор — для Россию тему он превратил в повод для неоправданно банального высказывания. Чем-то, видимо, претензиями на космический масштаб, «Пленный» похож на «Изгнание» Звягинцева. Но Звягинцев, по крайней мере, поступил честнее, поместив действие в условный, как в компьютерной игре, пейзаж. А не пытаясь, как Учитель, приспособить под свои замысловатые нужды реальную, кровоточащую историю.