Дары волхвов

Наталия Курчатова

Новый роман Владимира Шарова равно насыщен сокровищами смысла и ловушками понимания

Универсум Шарова — он страшненький на самом деле; редко кому из нынешних там может быть хорошо. Те человеческие образцы, кому эта атмосфера, температурный режим соответствовали бы, в большинстве своем, подобно старинным манускриптам, утрачены.

Более всего путешествие тропами шаровской прозы напоминает спуск в подземелья древней Лавры с одним на всех светочем авторской мысли, где образы и идеи, вызываемые им к жизни, или, вернее будь сказано, вопрошаемые в смерти (или жизни вечной), иссохшими фигурами иноков выступают из темных провалов.

Эта версия христианской цивилизации вызывает ассоциации с царствами египетскими не только лишь обращенностью в вечность, но также и тем, что на ее руинах современный русский человек чувствует себя всамделишным диким бедуином, безъязыким чужаком, волею судеб присвоившим себе то, о смысле чего, о предназначении не имеет никакого представления.

О свежевышедшем романе Шарова заговорили давно; в журнальной версии он был доступен чуть не год назад, в нынешнем же году вокруг книги началась нешуточная премиальная суета: шорт-лист «Большой книги», длинный список «Букера». Это на самом деле новость, до сей поры у писателя были скорее постоянные преданные почитатели, нежели широкая популярность, пусть даже в узких окололитературных кругах. В чем бы здесь ни было дело — в том ли, что бедуины наконец озадачились вопросом, что за громады такие торчат среди родных пустынь, в команде увлеченных египтологов или в туристической востребованности необычного, новость эта, безусловно, хорошая. Помимо владения редкоземельным материалом Шаров обладает чудесным искусством писательского гипноза — как не трудны для обывателя его метафизические ландшафты, в глубину текста тянешься за автором, как крыса на мелодическом поводке.

Если не убояться пафоса, «Будьте как дети» — роман о крестном пути России в двадцатом веке. Для ясности надо заметить, что собственно выражение «крестный путь» не фигурирует в книге, если не ошибаюсь, ни разу. Легенду-притчу о кровавом крестном ходе рассказывают староверы в попытке объяснить, а то и оправдать братоубийство Гражданской войны. Мол, в разгар Первой мировой был допущен эксперимент — одновременная служба в одном храме синодальных, официальных, православных и староверов-поповцев. После службы воодушевленные прихожане пошли крестным ходом, да вот беда, одни против солнца, другие — посолонь. Когда потоки людей, каждый из которых шел к своему просветлению, сошлись, возникла кровавая давка. Гражданская война у Шарова — то же исступленное движение к истине, в котором нет виноватых, одни правые, только вот каждый — своею правдой.

Подверстав к этой истории крестовый поход детей-коммунаров на Иерусалим, вдохновленный умирающим Лениным, средний русский западник, не исключено, припутает сюда и Шпенглера с его закатывающейся Европой и новой русской цивилизацией, и много чего еще: действительно, чем адская баня бело-красно-зеленых не череда отсроченных религиозных войн; а что религии особенные, так и цивилизация тоже — вне европейских представлений, идеологических, этических норм.

Надо сказать, что политико-культурологический слой романа намного проще читается именно как историческая фантасмагория и в этом качестве искушает бесконечными возможностями индивидуальных спекуляций. Сердцевина же романа — человеческая летопись, история христианской общины с центральной фигурой юродивой Дуси, то ли святой, то ли бесноватой, вымолившей у Бога смерть ребенка, дабы сохранить его в невинности, — гораздо более крепкий орешек. Невоцерковленного человека так и тянет ощутить длительную историю избывания греха как эпилептический припадок (эпилепсией, помимо героя-рассказчика, страдают еще несколько важных персонажей): центростремительное скручивание маленького замкнутого мирка, исступленные удары оземь, пена неверных истолкований и прокушенный язык. Да, тема испорченного, извращенного человеками языка, от которого следует отказаться для того, чтобы, подобно маленьким детям или слепоглухонемым, воспринять мир в непосредственной полноте, — еще одна болевая точка романа, еще один парадокс.

Чем еще писатель Шаров абсолютно уникален в современной нам русской литературе, так это поразительной «глубиной текста» — вот уж действительно катакомбы. Большой эрудит и одновременно сказочник, автор прокладывает в теле повествования густую сеть подземных аллюзий; чтобы расхитить эти гробницы, потребуется уйма времени и внимания. В первом же чтении сокровища лишь мерцают в дрожащем пламени свечи: полыхнет золотом икона, забелеет шаманский амулет, засверкает слеза ребенка.

Еще один рефрен скрытых богатств из прошлого — Север, где под болотами, заросшими оленьим мхом — ягелем, как сейчас известно даже школьнику, залегает настоящее и будущее благосостояние страны. Там, по Шарову, до сих пор живут последние из народа энцев, младенчески чистое христианское племя, потомки волхвов, принесших свои дары новорожденному Иисусу. Что это были за дары — непосредственность ли, волшебное единение с миром или нечто другое, более материальное, чем славится болотный край, — автор подталкивает к широте истолкований. Наводящий же вопрос от Шарова содержится в том числе в истории энцского просветителя, в прошлом разбойника, душегуба: может ли зло привести к добру, может ли добро быть основано на зле и каковы, в таком случае, будут последствия?..

Статьи на тему: «Литература»