Преодоление П

Александр Гаррос

Я тогда служил в ежедневной газете в городе Рига. Телефон зазвонил сразу после планерки. Номер обнаружился незнакомый. Голос в трубке — тоже. «Здравствуйте, — сказал голос. — Меня зовут Валера К.». Валера К. был известный в стране, но лично мне не знакомый бизнесмен. «Вы сейчас на работе? — продолжал голос. — Можно я тогда подъеду? Я бы хотел передать вам одну рукопись».

Через полчаса Валера К. перезвонил и предложил спуститься к проходной.

У проходной стояла новая белая БМВ седьмой серии. Я подошел, распахнул, сел. Валера К., успешный чингачгук урбанистических прерий (понитэйл, мужественной рубки лицо, кожаный плащ, кожаный салон), пожал мне руку и протянул нетолстую пачку формата А4 с распечатанной по две страницы на лист типографской версткой. «Мне бы хотелось, чтобы вы это прочитали, — сказал он вежливо. — Ну и это… написали что-нибудь, может. Мне кажется, так будет правильно».

Я взял «рукопись».

Больше мы с Валерой К. никогда не встречались. Позже он погиб в автокатастрофе.

Кажется, к криминальному миру Валера К. имел отношения настолько мало, насколько это в принципе возможно для представителя большого бизнеса, да и вообще юмористические параллели тут вряд ли уместны — но я ничего не могу с собой поделать: в мою память вся эта история вклеилась каким-то странным трагикомическим отпечатком с того гомерического эпизода в пелевинском «Generation “П”», где авторитет Вовчик Малой приезжает на бронированном «мерине» к политтехнологу Татарскому заказывать русскую идею, а потом его лимузин из гранатомета достают чеченские коллеги — «потому что он от людей был бронированный, а не от отморозков».

Элементарно: ведь бескорыстный Валера К. привез мне именно распечатку романа «Generation “П”», еще не изданного, но готового к выходу в московском «Вагриусе».

Закольцовка, внутренняя рифма, ехидное перемигивание сюжетных измерений — прием, любимый Пелевиным (да и только ли им?) Тем более тянет срифмовать, когда само напрашивается — буквальными совпадениями и демонстративными отличиями.

С момента выхода «Поколения…» прошло без малого десять лет (официальной юбилейной зарубкой станет, видимо, экранизация, обещанная в январе-2009).

Тогда впервые отдельностоящая «П» очутилась на обложке пелевинской книги; теперь это случилось повторно — новая книга называется «П5». Правда, в промежутке, ровно посередине (2003), было еще «ДПП(NN)», но тут ведь аббревиатура посложней. Тогда Пелевин окончательно выходил на орбиту своей большой славы, включал вторую разгонную ступень (первой можно считать «Чапаева и Пустоту») и уже приобрел свои мизантропические привычки вроде эмбарго на общение с прессой — но никакой особо масштабной раскрутки «Generation» маленький интеллигентный «Вагриус» не обеспечивал, не считать же пиар-скаутом Валеру К. (хотя осуществленное им — если называть вещи своими именами — незаконное распространение неопубликованного пелевинского текста годы спустя и у других издателей станет основой рекламной кампании); теперь Пелевин выходит стартовым тиражом в 150 100 и окончательно равноудалился от мира в астрал, а криэйторы огромного «Эксмо» креативно рвутся на британский флаг, размещая на гигантских билбордах по всей Москве рекламу новой книги Пелевина, украшенную бутафорским штампом цензуры о запрете рекламы новой книги Пелевина. Тогда страна едва выезжала из кризиса, и «П»-1 гляделось комментарием к — и одновременно прогнозом на; теперь страна споро въезжает в кризис — и от «П5» было бы логично ожидать исполнения тех же функций. Потому что за десять лет читающе-думающая публика уже привыкла воспринимать каждый новый пелевинский опус как расшифровку и саркастическое толкование генома эпохи; как уловленный, раскассированный и живительно высмеянный zeitgeist. Привыкла рассчитывать втайне (а иногда и проговаривать вслух), что есть совр.рус.лит., а есть Пелевин, и мы пока, конечно, полистаем-подумаем — но потом придет зубастый и чуткий Виктор Олегович и все нам про здесь и сейчас объяснит.

Эта привычка появилась именно после «П»-1. Возможно, именно после «П5» от нее начнут избавляться и самые стойкие.

Впрочем, по порядку.

Название новой книги не значит ничего — ну или значит что угодно. Можно считать это Пэ в пятой степени утрамбованной аббревиатурой «Прощальных песен политических пигмеев Пиндостана», как утверждает обложка. Можно — очередным намеком на фамилию автора, или апелляцией к масонской ложе «П-2», или маркировкой пятой по счету пелевинской работы, начиная с «Generation», как хотелось бы мне.

Это не роман, хотя от Пелевина привычно — после «Священной книги оборотня» и «Empire V» — ждали именно романа. Это пять рассказов, весьма умеренно связанных друг с другом.

В «Зале поющих кариатид» работницам элитного подземного суперборделя для олигархов ради полноты контроля над телом вкалывают секретную белковую вытяжку из богомолов, вот только спецсредство оказывается с интересными побочными эффектами.

В «Кормлении крокодила Хуфу» магнат, каратист и эскорт-девица едут сквозь туманную Европу, чтобы поглядеть на фокусника, а оказываются подсудимыми фарсового, но полномочного Страшного суда.

В «Некроменте» суховатая биография милицейского генерала становится поводом для буквализации термина «лежачий полицейский». Пелевин вообще любит такие штуки, а «Некромент» еще и точный зеркальный двойник старого рассказа «Македонская критика французской мысли»: там самобытный философ Кика устраивал для европейцев концептуальную пыточную, дабы спасти Запад от инферно, поступающего вместе с российской нефтью Urals, — тут генерал Крушин, вдохновленный теориями эзотерика Дупина, подмешивает в состав «лежачих полицейских» прах самолично испепеленных гаишников, чтобы защитить астральное тело Родины от вторжения враждебных западных энергий.

В «Пространстве Фридмана» снаряжаемые ФСБ «баблонавты», преодолев определенный финансовый рубеж, продавливают привычный континуум, чтобы очутиться в ином мире: он представляет собой унылый зеленый кафельный коридор, где за поворотом ухмыляется неизвестность.

В «Ассасине» издевательски-назидательно травестируется легенда о беспощадных суперкиллерах из горной твердыни Аламут.

В «П5» есть привычный публицистический яд, есть узнаваемые карикатуры (эзотерик Дупин, политтехнологи Гетман и Гойда Орестович Пушистый, спародированные Сурков и Якеменко и проч.), есть фирменное иронически-эзотерическое моралите, есть грубые, но действенные, словно выстрел помповика, афоризмы — и как продвинутые потребители «Империи Вэ» запомнили максиму про жизненную альтернативу нынешнего амбициозного юноши (работать клоуном у пидарасов или пидарасом у клоунов), так сейчас труженикам глянца впору заучивать фразу «глянцевая аналитика романтической щетины, которой контркультурные герои щекочут системе яйца Фаберже». Все вроде есть — самоповторы же не смущали Пелевина и раньше, — но окончательно и бесповоротно нет лишь чего-то, заставляющего блогеров и критиков в дефинициях потери одинаково сбиваться на невнятное иррациональное арго: «чудо исчезло», «погасла волшебная лампа», «дух, говоривший через Пелевина, покинул его».

Насчет духов и ламп не знаю; что действительно тут важно — так это понять, почему именно Пелевин в конце 90-х стал главным социальным диагностом отечественной литературы, эксклюзивным проводником по реальным механизмам действительности; почему Пелевин упорно воспринимается таковым и в конце «нулевых», когда есть уже Иванов, Славникова, Быков, Иличевский, Кантор, Минаев (разношерстный список продолжить по вкусу).

Дело, сдается, в том, что именно Пелевин десять лет назад — конкретно в «Поколении» — впервые смонтировал и подключил свою модель Русской Матрицы; и модель оказалась работающей.

С большим миром этот малый, настольный, роднила общая виртуальность: манипуляторы из Института пчеловодства, информационные демиурги, генерировали для простецов идеологический фантом реальности — но и сами исправно работали клетками моллюска Орануса, посредством орального и анального вау-факторов прокачивали и приумножали денежную массу. Такие догадки случались и раньше: в стругацком «Обитаемом острове» (еще один кинохит ближайшего января) слуги системы, оболванивая массы излучением, отбивающим способность мыслить критически, тем самым обрабатывают и собственные мозги, — но у Стругацких были хотя бы Неизвестные Отцы, не подверженная общему гипнозу циничная закулиса; Пелевин пошел дальше и отменил Отцов. «Элиты» и «быдло» сливаются в ленту Мебиуса, обреченную прокручиваться в единой фантомной плоскости ложных целей и фальшивых стимулов, собака и хвост виляют друг другом: эта схема повторялась и в «ДПП(NN)», и в «Священной книге оборотня», и в «Империи». Менялась лишь «косметика врага» — каждый апгрейд Матрицы вызывал апдейт модели: чеченскую крышу сменяет фээсбэшная, оборотни в погонах молят коровий череп о нефтяном плодородии, анонимная диктатура упырей выдаивает из населения «баблос» при помощи гламура и дискурса (надо ж было дождаться фотосессии Рамзана Кадырова в журнале Icons, дабы убедиться, что Пелевин прав и тотальный релятивизм русского гламура — всего лишь отражение тоталитарного всеприятия текущей Русской Матрицы, а бог у них един — Эффективность).

В этой Матрице рассказчик-Пелевин исполнял обязанности хакера Нео: обязанности вируса, взламывающего виртуальность, предъявляющего тайные коды и секретные протоколы, демонстрирующего фактурную изнанку наведенных галлюцинаций. Отсюда и пелевинские эзотерические экскурсы, остроумный перевод базовых религиозных (буддистских пар экселянс) схем на язык анекдота; какой же Нео без мессианской задачи… но Пелевин не мистик, а демистификатор, тот, кто не только освежающе называет вещи своими именами, но и возвращает им настоящий масштаб. Не только констатирует, что король-то голый, — но и напоминает, насколько ничтожна проблема наличия или отсутствия монарших нарядов в контексте истинного — внематричного — бытия.

Потому Пелевина правильней, кажется мне, записывать не в разряд сатириков или фантастов, а в разряд реалистов-моралистов.

Вот только в моралистических хакерских рейдах по Матрице все меньше новизны, восторженного ужаса узнавания; и критики с блогерами мучительно морщатся в поиске правильных слов. Можно счесть, что дело в Пелевине — и тогда «аффтар исписался». Можно — что в Матрице, и тогда — Матрица устаканилась. Тут имеется в виду не совсем то, что подразумевали представители высмеянного Пелевиным «эскортного сообщества», когда говорили о «стабильности» или «консенсусе элит». Трясти-то будет ого-го (вот и уже потряхивает), а элиты еще не раз могут похерить консенсус и заняться переделом. Сузился не горизонт событий — но горизонт реакций; роли розданы, реплики расписаны, и ясно, по каким принципам будет происходить передел и как именно Матрица станет реагировать на тряску. Лента Мебиуса уже доклеена — и разорвать эту плоскость-саму-в-себе способен, кажется, лишь полный обвал, обнуление. Кризис тут не годится — в ответ на кризис описанная Пелевиным Матрица может только упроститься, пожертвовав сложными и капризными составляющими («плесенью на Трубе») и рефлекторно нарастив наиболее паразитарную, выморочную свою часть. В череде кризисов это происходит раз за разом — пока паразит не превосходит донора, а выморочное не перевешивает действительного; тогда Матрица пытается конвульсивно обновиться — но реформаторская судорога провоцирует обвал, и из программных ошметков, нахватав недостающего извне, срастается новая Матрица, и первый же кризис приводит к ее упрощению…

Возможно, и так тоже позволительно описать цикличность отечественной истории, которую иные исследователи предпочитают накладывать на календарный круговорот лет и зим, оттепелей и заморозков.

Я не знаю, право, погасла ли волшебная лампа, бывают ли чудеса и вступал ли Пелевин в контакт с духами; я не готов даже проставить на любимом авторе гриф «исписано». Но факт, что в объективно отформатированной и субъективно разоблаченной Матрице хакеру Нео душно и скушно. Все важное уже — пока — сказано. Можно пожонглировать еще несколькими в меру изобретательными сюжетами, добавить ряд постскриптумов (вот и еще одно прочтение «П5» — в конце концов, пятерка похожа на S) — но вообще-то Пелевину лучше перестать делать репортажи из Русской Матрицы; не писать больше о родном слиянии гламура с дискурсом и Танатоса с Оранусом — с которыми ему давно все ясно и потому явно неинтересно.

В конце концов, во всех — всех без исключения — его важных вещах чрезвычайно важна была метафизика побега. Об этом стоило бы сочинить отдельную аналитическую работу — надеюсь, она еще будет сочинена: во всяком безнадежно закольцованном лабиринте у Пелевина находился потаенный лаз, открывалась незаметная дверь-в-стене — и пассажир сходил с Желтой Стрелы, и вырывались в небо Затворник и Шестипалый, и исчезал куда-то — «куда, не знает никто, даже он сам» — узник из «Онтологии детства», нежнейшего и грустнейшего рассказа о взрослении.

Гипотетический аналитик заметил бы, без сомнения, и то, как спасительная эта дверца, начиная с «Generation», не исчезает — но делается все сомнительней, все условней; все больше напоминает нарисованный камин на стене каморки папы Карло. Учтем. Но, в конце концов, он ведь сам все это придумал — и уж, верно, мог успеть нажать на дверную ручку, толкнуть створку, пока они окончательно не утеряли вещественность?

Хотелось бы так думать, не правда ли: что сейчас мы читаем его старые письма, оставленные «до востребования». А сам он — не врут издательские пресс-агенты — давно уже не здесь. И уже следующее письмо из этого не-здесь будет совсем про другое.

И штемпель на нем, конечно, будет совсем другой. Не тот, что синеет на билбордах, развешанных по всей Москве.

Статьи на тему: «Литература»