Сила, которая7

• Наталия Курчатова

От книги Варламова отваливаешься, как насосавшийся клещ, — с переполненной своей ли, чужою ли кровью, гипертонически гудящей головой. Непрост, ох как непрост Михаил Афанасьевич для «сознательного» биографа; слишком много в его судьбе неевклидовой геометрии. До той степени, что даже насквозь трезвый, взвешенный, вечно в попытках сохранить нос холодным и чутким автор нет-нет да и выкидывает коленца одно чудесней другого, — о наблюдающем из потустороннего мира за протагонистом Жан-Батисте Мольере, о ведьме Елене Сергеевне Булгаковой или о неслучайно убитом накануне решения постановочной судьбы «Бега» прототипе генерала Хлудова. Показательно, какого рода связующую нить выбирает Варламов для своего байопика: в оторопи, иначе не скажешь, перед материалом прилежный биограф не находит струны более адекватной, нежели мотив Судьбы, Рока в самом античном смысле. Эту движущую силу со стороны можно сколько угодно воспринимать как театрализованный прием, «бога из машины», но, по всей видимости, сам автор относится к ней именно что с благоговейным трепетом.

По собственному замечанию Варламова, «булгаковедение» — одна из наиболее разработанных жил в отечественной литературной науке: множество предшественников, тьма интерпретаций. Варламов прилежно ссылается, с кем-то (как с Мариэттой Чудаковой, наиболее, на предыдущий момент, известным биографом Булгакова) осторожно полемизирует, при этом, подобно дотошному следователю, не устает восклицать, что с достоверностью установить факт возможно, лишь имея подтверждение из нескольких независимых источников. Что, даже с поправкой на изменчивую человеческую натуру, представляется маловероятным для эпохи 20–30-х, эпохи недомолвок, умолчаний, зачастую — явной лжи.

Как итог подобного рьяного взыскания истины биография процентов на восемьдесят представляет собой хронологически выстроенный дайджест откомментированных источников, а в промежутках с умницей-автором нежданно случаются откровения мистического толка.

Надо заметить, что недолгая и относительно небогатая перипетиями жизнь Михаила Булгакова тем не менее настолько богата загадками отношений, что дает все основания ясной голове биографа перегреться и закипеть. Отпрыск древних родов «колокольного дворянства», консерватор и монархист, не приемлющий декадентства, отдавший Серебряному веку дань разве что в виде пагубного увлечения морфием, белогвардеец (служил в Добровольческой армии и от эмиграции удержан паратифом), Михаил Булгаков имел дерзость всерьез делать литературную карьеру в самые что ни на есть вааловы времена. Он предлагал советской печати роман «Белая гвардия», а его пьеса «Дни Турбиных» была поставлена во МХАТе, понравилась товарищу Сталину (посетил спектакль 15–16 раз). Именно Булгакову, первому из литераторов, позвонил кремлевский горец с вопросом — мы настолько вам надоели?.. Именно Сталину, «королю-солнце», адресовал Булгаков своего «Мольера», о нем писал компрометирующую в глазах современных либералов (легко им!) пьесу «Батум» о юности советского дуче. Булгаков был травлен «гегемоном» — литературной, критической клакой; но разговаривал всю жизнь — с «игемоном». Что — при буквальности подобия — оказалось далеко не одно и то же. Показательно, что там, где революционер Замятин от греха подальше утек за границу, где конармеец Бабель нашел красную свою Голгофу, монархист Булгаков имел уверенность писать ярлыки кремлевскому хану и роптать, роптать на участь при том.

Варламов на десятках страниц подробно разбирает отношения Мастера с православием. Хотя, кажется, автору предпочтительнее было бы выводить своего героя не из некоей абсолютной церковной практики, но из архаического ее лукового донца, из лукавой Византии, из отношений базилевса и придворных его умников-книгочеев. Фигуру базилевса, деспота Джугашвили, в булгаковском творчестве трудно переоценить. Под этой молнией писатель Булгаков буквально распадается надвое, как расщепленное, лишь корнями единое дерево. Это дерево, как дуб Андрея Болконского, зеленеет и поныне, но приятие одной его части часто означает отторжение другой. Вчитываясь, можно заметить, что Булгаков «Белой гвардии» и Булгаков «Мастера…» — это фактически разные люди. Тому ясному, светлому, личному началу чести и доброты, что есть в «Белой гвардии», нет места в великом романе о «силе, что вечно хочет зла, но совершает благо». Варламов, по всему, откровенно на стороне Булгакова-белогвардейца; тут он видит Булкагова-человека, и лучше бы он таковым и остался. Почему? Потому что Булгаков «Мастера» — писатель, и как писатель — «отпал от Бога, потому что был писателем от Бога». Да, писатель — он такая сволочь! Не что иное, как совершенное в точности подобие мира, его метафора. А мир тот, согласно критику-богослову Иоанну Шаховскому, — «неистинное добро». Иными словами — сила, которая...

Сам Варламов, сознательно или нет, занял по отношению к своему герою почти пилатовскую позицию: не имея полной решимости оправдать его карьеризм, эгоцентризм, жестокость в человеческих отношениях одним только великим талантом, он отдает разрешение истиной на долю (и волю) читателя. Это очень по-булгаковски, и успех Варламова как биографа здесь, как ни странно, представляется особенно заслуженным — хотя бы потому, что в альтернативу традиции завершенной, цельной, но личной правды, представленной хотя бы в работе Чудаковой о Булгакове, автор предлагает дискретную, брезжущую, сложноуловимую, но — истину. Ту истину, что ускользает, не дается в руки, которую в принципе — не зафиксировать и не установить в протоколе. Варламов беспомощно разводит руки — и в этот момент она приходит: шумом в голове, кровяным ударом, внезапной красной слепотой фотолаборатории, где «синеглазый волк» тридцатых, Михаил Булгаков, опускает на сухую загнанную морду предсмертные темные очки.

• Книга Жана де Жуанвиля, памятник истории Франции, не стареет — читать ее сейчас так же интересно, как и в Средние века. И даже еще интереснее
• Жизнь без сюрпризов
• Гонка на выживание