Нить Ариадны15

• Александр Механик
• Дан Медовников

Мы часто употребляем слово «миф», не очень задумываясь над тем, что оно значит. Наберите это слово в интернете — и вы сразу получите море словосочетаний, которые относятся и к сегодняшнему дню, и к седой древности: миф глобализации, миф коммунизма, миф либерализма, древнегреческие мифы, мифы Древнего Египта или Вавилона... В России были и есть люди, которые заняты научным изучением мифов и мифологий. Профессор МГУ Аза Алибековна Тахо-Годи вместе со своим спутником жизни и учителем, выдающимся философом Алексеем Федоровичем Лосевым, скончавшимся в 1988 году, посвятила этому жизнь.

Лосев и его первая жена в 1930-м были арестованы за публикацию книги «Диалектика мифа» и религиозную деятельность, а затем отправлены в лагеря. Из лагеря Лосев возвращается в 1933 году тяжелобольным, практически ослепшим. У Азы Алибековны в 1937-м расстреляли отца и посадили мать. Судьба сводит Тахо-Годи с Лосевым в конце войны в тогдашнем Московском государственном педагогическом институте имени Ленина. И все последующие годы учитель и ученица работают вместе.

Наш разговор с Азой Алибековной начался неожиданно с обсуждения интервью известного философа Карена Свасьяна, которое было опубликовано в журнале «Эксперт» в прошлом году.

1

— Я очень опечалилась, прочитав интервью Карена Свасьяна в вашем журнале (см. «Эксперт» № 14 от 9 апреля 2007 года. — «Эксперт»). Находясь у себя в Швейцарии, он вдруг решил, что русской философии вообще не существует. Это меня очень удивило, потому что я хорошо помню, как он защищал докторскую диссертацию в 81-м году в Ереване и обратился за помощью к Алексею Федоровичу Лосеву. Его диссертация была посвящена символу в современной философии. А Лосев в 76-м году издал книгу «Проблема символа и реалистическое искусство», где первым в советское время поднял вопрос о символе и реабилитировал его. Ведь понятие символа было проклято при советской власти. Видели бы вы письма Карена — они сохранились в моем архиве, — которые он писал Алексею Федоровичу, где он восхищается русской философией. И особенно такими философами, как Гайденко Пиама Павловна, Юрий Николаевич Давыдов. А также просит Алексея Федоровича помочь ему при защите. И Алексей Федорович, во-первых, сам дал отзыв о диссертации Карену Свасьяну, во-вторых, мобилизовал в Ереван Пиаму Павловну Гайденко и Юрия Николаевича Давыдова. Защита прошла блестяще.

Удивилась я мнению Свасьяна, что взгляд на русскую литературу как на философский феномен не верен. Но в том же Базеле, где живет много лет Карен, еще в 1919-м была напечатана работа Лосева на немецком языке «Die russische Philosophie» — «Русская философия», в которой объяснялось, что русская философия и русская литература теснейшим образом связаны. Как писал Алексей Федорович, «в прозаических сочинениях Жуковского и Гоголя, в творениях Тютчева, Фета, Льва Толстого, Достоевского, Максима Горького часто разрабатываются основные философские проблемы, само собой в их специфически русской, исключительно практической, ориентированной на жизнь форме». Причем в 1985 году, когда Карен еще не уехал, рассекретили спецхран бывшей Ленинки, где оказалась эта работа Лосева. Ее перевели с немецкого на русский, сразу напечатали и с тех пор опубликовали в разных изданиях.

— Свасьян в своем интервью говорит не только о философии, но и об образовании. Как вы оцениваете его слова о снижении уровня европейского образования?

— Здесь я вполне согласна с Кареном. Что там говорить о европейском? Это всеобщее явление. В мире действительно что-то сломалось. Сейчас наш университет отбивается от ЕГЭ. Но думаю, что дело плохо. Никому не нужно много людей с высокой квалификацией. Раз высокая квалификация, значит, надо хорошо платить. А нужны средние работники. И по сему случаю не мешает высшее образование свернуть. Отсюда и Болонский процесс. Я думаю, что останутся только оазисы вроде Кембриджа, Оксфорда, Сорбонны, а остальные будут на среднем уровне. Это тяжелая история, она с Запада к нам сюда пришла. Конечно, Карен абсолютно прав в этом плане.

— А как в связи с этим вы оцениваете состояние нашего образования?

— Абсолютное снижение. Потрясающая безграмотность, и не только студентов.

Я не говорю о моих студентах классического отделения — это маленькая группка. Там всех студентов с преподавателями всего душ пятьдесят. Попасть на это отделение трудно. Идут туда те, кто хочет получить настоящее высшее образование. Хотя многие, кто заканчивает, не только преподают латынь и греческий в гимназиях, лицеях, вузах или работают в издательствах и научных институтах, многие — сотрудники крупнейших фирм: американских, английских, испанских, немецких и так далее. Головы у наших выпускников натренированы на греческом, на латыни, на всех современных языках. Они знают не менее пяти языков, привыкли работать всегда методично, усиленно. Попробуйте-ка почитать по-гречески, по латыни не просто обычные тексты — а философские, научные. Поэтому наших студентов с большим удовольствием принимают в деловых кругах. И занимаются они очень серьезными проектами, надо сказать, не забывая своей науки.

— Простите нас за такой вопрос. А что нового можно сказать в этой науке?

— На самом деле темы неисчерпаемые. Как можно исчерпать Гомера, хотя во всем мире бездна исследований, больших и малых. И тем не менее Гомер каждый раз новый. Перечитывая гомеровские поэмы со студентами, обязательно находишь новости. Только очень внимательно надо читать. Но, конечно, чтобы сказать новое слово по тому же Гомеру, надо изучить все, что было до вас.

— Не могли бы вы привести примеры этих «новых слов»?

— Скажем, этические проблемы античности, которые не поднимались раньше, потому что считалось, что во времена античности не существовало моральных проблем. Много лет тому назад профессор Виктор Ярко утверждал, что таковых не было. Получается, что у древних греков не было совести, не было стыда, понимания вины, ответственности. И вот, пожалуйста, пишется диссертация, в которой привлекается очень интересный материал и доказывается вся глубина моральных проблем античности с позиций современного антиковедения.

— А у вас в античности есть свои любимые авторы, свое любимое время, произведения?

— Произведения любимые? Конечно, без Гомера не обойдешься. Но я также люблю эллинистическое время после завоеваний Александра Македонского, когда впервые тесно сомкнулись Запад и Восток. Интересно время, когда греки оказались под властью Рима и стали обучать римлян и поэзии, и искусству, и даже мифологии. Римляне имели свою архаическую, италийскую мифологию, а весь классический римский пантеон на самом деле, как известно, греческий. Только имена другие, латинские. В конце концов и римляне тоже создали свою великую литературу, но значительно позднее, чем греки. Расцвет греческой литературы и философии это пятый—третий века до Рождества Христова, а римской — уже первый век до Рождества Христова. Тут сразу и Вергилий, и Гораций, и Овидий. Римляне вначале со своей страстью к патриархальности очень сопротивлялись греческому просвещению. Вам очень хорошо об этом рассказывал Георгий Степанович Кнабе (см. «Где кончаются римские тени» в № 37 от 8 октября 2007 года. — «Эксперт»).

Но, в конце концов, многие греческие сочинители стали писать по латыни. А римляне в свою очередь — по-гречески.

Дело многих лет моей жизни — древнегреческая мифология, на основе которой возникла вся древнегреческая философия и литература. И это не случайно. Во-первых, само слово «миф» означает на греческом не что иное, как «слово». Но греки различали «слово» как «миф» и как «логос». «Миф» выражает обобщенно-смысловую наполненность слова в его целостности. А «логос» — первичную выделенность и дифференциацию элементов, переходящую в их собранность. Не случайно древняя традиция именовала «мифом» слово о богах и героях, предоставив «логосу» сферу философии и науки. Но «логос» не мог возникнуть и развиться без «мифа». Одно «слово» следовало за другим. Во-вторых, греческая мифология имеет огромное эстетическое наполнение, если понимать под эстетическим максимальную выразительность. Наконец, древнегреческая философия и литература опираются на миф, потому что каждый миф всегда несет в себе очень важную и вечную идею. Вот почему вся греческая трагедия основана на мифах, а не на повседневности. Хотя многие видят в повседневности актуальность, ответ на все, что происходит в обществе. Но оказалось, что вся актуальность забывается моментально. Никому не интересно, что происходило год назад. Даже не год, а полгода. А вечная идея из древнегреческого мифа потому и вечная, что она и сегодня актуальна, и завтра такой же будет.

— Но «актуальный» Аристофан остался в истории литературы, так же как Еврипид и Софокл.

— К Аристофану надо писать огромные комментарии. А «Антигону» вы смотрите в театре, и вам все понятно. У Аристофана каждое словечко нуждается в комментарии, потому что давно уже никто не воспринимает его политической актуальности. Лучше всего взять в руки замечательный двухтомник с переводом и комментариями Адриана Пиотровского, погибшего в 37-м году, сына великого филолога-классика Зелинского.

Но давайте вернемся к мифу. Имейте в виду, что миф имел свою историю, доклассический, или архаический, период, классический, или героический, и даже постклассику. Архаический период начинается в сумраке тысячелетий и завершается ко второму тысячелетию до Рождества Христова. Архаический миф связан с родом и с родовыми, в том числе семейными, отношениями. Это время, когда весь окружающий человека мир был действительно одной семьей.

Но этот мир еще не знает человеческих форм, в нем все живет своей тайной и неведомой жизнью. Главной очевидностью и реальностью является в архаике земля, дающая жизнь неисчислимому потомству. Все, что порождено землей, произрастает и обитает на ее просторах, все живет своей особой жизнью, ибо жизненная сила разлита по всему миру, в котором нет еще различия между живой и неживой природой. И каждый предмет наделяется особой магической силой. У этой силы нет имени, она разлита по всей природе и принимает самые разные формы: часто чудовищные, получеловеческие, полуживотные — так называемые миксантропические, смешанные, оборотнические. Будущий классический Аполлон был некогда волком-оборотнем, губителем и пожирателем детей. Глубинная мудрость земли воплощалась, например, в змее. Недаром русские слова «земля» и «змея» одного корня. Когда все эти зооморфные фетиши с течением времени были забыты, а мудрость стала воплощаться в Афине, змея осталась ее атрибутом.

В мифологии классического периода, связанного с переходом к патриархальной общине, появляются антропоморфные боги, которые расправляются с чудовищами и страшилищами, некогда пугавшими воображение человека, задавленного непонятной ему и всемогущей природой. Аполлон убивает пифийского дракона и основывает на этом месте свое святилище. Вместо мелких божеств и демонов появляется один главный, верховный бог Зевс, которому подчиняются все остальные боги и демоны. Патриархальная община водворяется теперь на небе или, что то же самое, на горе Олимп.

Переход от архаики к классике характерно отразился в мифах. Например, в мифе о богине Афине, которая рождается из головы Зевса. Это ведь не случайный сюжет. Первая супруга Зевса Метида (от греческого слова «мысль») — сама мудрость, дочь доолимпийских титанов Океана и его жены Тефиды. Согласно предсказанию Неба — Урана и Геи — Земли, Метида должна была родить Зевсу мудрую дочь и сына, который, возмужав, свергнет Зевса и лишит его власти. Узнав об этом, владыка богов и людей проглатывает свою супругу. Спустя же некоторое время из головы Зевса рождается Афина, богиня мудрости и непобедимой силы. Тем самым Зевс один стал владеть преизбытком разума, Афина же оказалась продолжением мысли Зевса, исполнительницей его решений.

А дальше будет постклассика, когда герои начнут себя мнить выше богов, в частности в гомеровском эпосе. В нем отразилась переходная ступень между старым, суровым героизмом и новым, утонченным. Герои заметно смелеют, их свободное обращение с богами растет, они осмеливаются даже вступать с ними в состязание. С них начнется гибель героического мира, наказанного богами за дерзость и нечестивость. Отсюда и Троянская война с ее тяжелейшими последствиями, когда все пострадают — и победители, и побежденные. Этим кончается, собственно, мифология. Ко времени гомеровских поэм миф стал восприниматься как великое прошлое, на основе которого рождается и литература.

— Но вскоре вместе с литературой появляется и философия.

— А что тут особенного? Говоря словами Алексея Федоровича Лосева, «античная философия началась с дорефлективной мифологии, которую она преодолевала путем рефлексии, и кончилась мифологией уже рефлективной, то есть диалектикой». Первые, досократические философы, так называемые досократики, просто мудрецы, «софисты». В то время софист вовсе не какой-нибудь хитрец, который ради денег учит беспринципной риторике. Такое понимание софистов — явление ближе к концу века пятого. Древняя «софистес» — это именно мудрость. Истоки этой мудрости в природе, потому что человек связан исстари с природой, вышел из нее, и отсюда любимые идеи досократиков о природе богов, человека и о природе вещей вообще. Эти ранние философские опыты завершились до Сократа. Если софисты упивались проблемами человеческого сознания, то Сократ с ними спорит, все время анализирует жизнь, хочет превратить жизнь в проблему. А дальше пойдет Платон, а следом за ним и Аристотель. Аристотель, между прочим, целых 20 лет жил вблизи Платона, учась в его академии. Правда, до нас не дошли многие его ранние диалоги, где он еще не был Аристотелем, а был учеником Платона. Но интересно, что некоторые из них сохранились в переводах на арабском Востоке. Когда платоновская академия кончила свое существование при императоре Юстиниане, который прикрыл всю эту языческую мудрость в 529 году, а самих академиков выслали, многие ушли на Восток. Отсюда и переводы на арабский ранних диалогов. Вот вам и смыкание Запада и Востока.

Античная философия началась с мифологии и кончилась мифологией. При этом, несмотря на мифологическую подоплеку, античная философия проходила через длинный ряд тончайших диалектических этапов и в конце концов пришла тоже к высшему торжеству разума в виде строжайше и систематически построенной диалектики. С исчерпанием исходной мифологии была исчерпана и вся построенная на ней диалектика, а с исчерпанием диалектики погибла и вся античная мифология.

Возникает вопрос, насколько исторично то, что описано в мифах и у Гомера. Во всем сомневались в скептический XIX век, во всем, вплоть даже до того, что сомневались, а была ли великая культура второго тысячелетия до Рождества Христова, в том числе Троянская война, и события, которые развернулись в конце второго тысячелетия. Когда после страшных катастроф Греция была отброшена на века назад, потеряла свою письменность и должна была заново ее создавать. А ведь вместе с тем в середине XIX века начались великие открытия. Работал, раскапывая Трою, великий энтузиаст Шлиман. А затем в начале ХХ века знаменитым Эвансом были сделаны первые открытия о крито-микенской культуре, раскопан Кносский дворец. Он же начал изучение минойского письма. Он даже купил часть острова Крит, чтобы можно было спокойно копать. Он создал музей микенской культуры, который был разбомблен немцами, когда началась Вторая мировая война. После этого Эванс, который был уже глубоким стариком, скончался. Ведь это было дело всей его жизни.

И оказалась, в конце концов, что открыта особая культура, со своей крито-микенской письменностью. А события, которые считали мифическими, например вся история Троянской войны, это реальный факт. Так же как гибель микенской культуры и нашествие племен дорийцев, считавших себя потомками Геракла, которые пришли с севера, разорили всю Грецию и отбросили ее во тьму. И в эти темные времена вдруг появляется эпос, который повествует о том, что было лет четыреста тому назад. Гомеровский эпос, воспоминание о былом величии. Таким образом, очень быстро набирает силы новая культура.

— Может быть, и Минотавр был?

— А что вы думаете, Минотавр — это дело серьезное, рудимент древней мифологии, миксантропический тип, смешение человека и животного, тератаморфное существо, то есть существо, которое наводит ужас; по-гречески «террас» — чудо, чудовище, отсюда и «террор». В Минотавре выявляется очень древнее представление о страшном чудовище, которое связано с подземным миром и кроется где-то там, в глубинах критского лабиринта и человеческого сознания. Но он еще и Астерий — «звездный», солнечный: его мать Пасифея, дочь Гелиоса — Солнца. Одновременно он мыслится еще и как сын или ипостась Посейдона, а Посейдон — это ведь тоже глубины, только водные. Значит, Минотавр некое обобщение древнего космоса, полного ужасов для архаического человека. В героический век Минотавр гибнет от руки Тесея.

— А можно на христианство посмотреть как на явление мифологического порядка?

— Ну а как же! И ничего дурного здесь нет. Есть абсолютная мифология, и есть так называемые относительные мифологии. Лосев об этом пишет в «Диалектике мифа». По Лосеву абсолютная мифология есть та, которая развивается сама из себя. И следовательно, ни от чего она и не может зависеть. Для абсолютной мифологии по Лосеву характерно равноправие идей и материи, веры и знания в высшем синтезе. Абсолютная мифология утверждает необходимость новой категории, синтезирующей субъект и объект, вечность, бесконечность, всеведение, абсолютность. Иными словами, Лосев создает диалектическим методом учение о личностном Боге, о развернутом магическом имени, взятом в своем абсолютном бытии, то есть создает мифологию персонализма. Такая абсолютная мифология есть норма, образец, предел и цель стремления для относительных мифологий, которые берут только один из принципов абсолютной мифологии. Вот этому учению о Боге как Абсолютной личности Лосев собирался посвятить вторую часть «Диалектики мифа», назвав ее «Дополнением». Там должны были найти место категории Рая и Ада, но вместе с тем и укоренение в повседневной жизни и объяснение социально разных типов относительной мифологии: христианской, греческой, римской, иудейской, индийской и других, каждая из которых имеет свое понятие о Боге. Лосев написал такое «Дополнение», большой том, от которого осталось несколько сот страниц, найденных частью в главном архиве ФСБ, частью в следственном деле, частью в его домашнем архиве. Есть прекрасное издание 2001 года «Диалектики мифа» и «Дополнения» в одном томе. Вот его надо читать любознательному человеку.

— Алексея Федоровича посадили в 1930 году ведь именно за «Диалектику мифа»?

— Да, да. «Диалектику мифа» разрешила цензура, хотя потом оказалось, что разрешила зря, конечно. В его книге там рассматривалась мифология общества, мифология социализма, мифология коммунизма и к чему это все ведет в конце концов. Так что развенчание было полное. И раньше гораздо, чем на Западе. На Западе об этом напишет Оруэлл, но это будет через тридцать где-то лет. А Лосев уже в «Диалектике мифа» все это предвидел и всю губительность мифологии коммунизма раскрыл. В конце концов эта публикация и стала поводом для его ареста. Потому что хотя цензура разрешила «Диалектику мифа», но цензор выкинул самые острые вещи. А Валентина Михайловна Лосева умудрилась вставить эти места обратно. Это был очень смелый поступок. И всё напечатали. После этого Лосева и его жену посадили. А вот замечательное «Дополнение», о котором я говорила, цензура не разрешила. В 95-м году мне выдали из ФСБ рукописи Алексея Федоровича, а там, слава Богу, было 2350 страниц огромного формата. Страницы старинные, большие. Они у меня здесь хранятся, в архивном шкафу. А когда в ФСБ рукописи смотрели, и не только я, но и представители архива ФСБ, оказалось, что там находится рукопись «Диалектики мифа». И вдруг мы увидели «Дополнение», и архивист ФСБ с восторгом говорит: наконец-то теперь удастся выпустить в свет и это «Дополнение». Посмотрели внимательно, а там только обложка. Представляете, какое разочарование — текста нет. Потом все-таки текст «Дополнения» был обнаружен в других местах.

— А как пересеклись пути ваш и Лосева?

— Это длинная история. Мой отец родился в Дагестане, учился в Московском императорском университете и окончил его в 1916 году. Учился у известного историка права, князя Евгения Николаевича Трубецкого. Мой отец стал тоже правоведом. И получив такой мощный заряд русской культуры, он старался, будучи после революции народным комиссаром просвещения в Дагестане, приобщить Дагестан к русской культуре. Он же привозил в голодающую Москву в 20-м году поезд «Красный Дагестан». И Ленин принимал у себя в Кремле моего отца и его двух товарищей. Этот факт зафиксирован в ленинских собраниях сочинений. А поскольку отец был членом ЦИКа, то он был хорошо знаком со многими выдающимися личностями, в частности с Серго Орджоникидзе, с Надеждой Сергеевной Аллилуевой, с Иосифом Виссарионовичем Сталиным.

Aisa/Russian Look

Когда обсуждался вопрос, каким должно быть будущее Кавказа — союзом или федерацией, этим Сталин занимался, — отец приезжал в Москву на совещания.

В 29-м году ему пришлось из Дагестана уехать в Москву, потому что он был против быстрого приобщения крестьян страны гор к колхозной жизни. Он считал, что совершенно неправильно требовать быстрого перехода к колхозам, особенно для Кавказа. В Москве в Центральном комитете ВКП(б) он заведовал отделом школ. Вы знаете, что тогда ЦК все на себя брал, все решения всех комиссариатов.

— В выборе вашего творческого пути ваш отец какую-то роль сыграл?

— Может быть, частично. Он любил рассказывать, как он учился в классической гимназии во Владикавказе, которую он кончил с серебряной медалью, и в университете. А я заинтересовалась филологией, потому что брат моей матери Нины Петровны — а мама-то у меня русская — из терских казаков, профессор Леонид Петрович Семенов был известным филологом. Отец мне приносил книги из библиотеки ЦК партии, а там была очень хорошая библиотека. Причем были некоторые, знаете, уникальные издания, чуть ли не XVIII века. И когда встал вопрос, куда поступать, то мне хотелось обязательно, чтобы это была литература и чтобы это было что-то такое красивое, старинное, античное. Это все под влиянием, конечно, моего дядюшки. И родственники мои очень мой выбор приветствовали, считая, что античность далека от современности и никто не будет мне препятствовать. Однако в 1937 году, когда я кончила семь классов, арестовали и расстреляли отца. Хотя мы не знали, что он расстрелян, это уж после все выяснилось. А на расстрельном списке была резолюция Иосифа Виссарионовича.

Когда это все произошло, то меня, кончившую школу в 1940 году, никуда не принимали. Удалось поступить только в третьесортный, как тогда считалось, Пединститут имени Карла Либкнехта на Разгуляе, да и то только потому, что там был заместителем директора по научной части бывший заместитель моего отца по Институту народов СССР, директором и организатором которого был мой отец. Это был научный институт и своеобразная аспирантура или даже докторантура для тех, кто уже имел высшее образование. Конечно, человек, который меня принял в институт, был благородным и смелым. Многие отшатнулись от нас после ареста отца. Даже целый ряд родственников. В дальнейшем этот Институт имени Карла Либкнехта соединился с Педагогическим институтом имени Ленина. А в Институт имени Ленина, как известно, перевели из МГУ Алексея Федоровича Лосева из-за доносов его коллег по философскому факультету университета: обвиняли его в идеализме. Подумаешь, новость какую раскрыли потрясающую. И так всем было известно — Лосев последний и единственный идеалист. А я как раз училась на классическом отделении в институте, и Лосева тоже перевели именно на классическое отделение. Он у меня принимал экзамены. Таким образом мы познакомились. Такая вот судьба. Это был 44-й год. Давно. Не верится даже, что столько времени прошло.

— Вернемся к античной философии. Если продолжать эту линию от античности к христианству, какова связь античной философии и христианства?

— Сложно говорить, какова связь. Христианство и античность шли все-таки своими путями к единобожию. Это хорошо видно в многотомной «Истории античной эстетики» Лосева, которая есть история не просто античной эстетики, а история античной философии и культуры. Перед нами история античной философии, которая выражена эстетически. И такой подход Лосева неслучаен. Он считал, что чем древнее философия, тем она более выразительная, а значит, и эстетическая. В «Истории античной эстетики» намечен путь от самых древних представлений о мире, о божественных сущностях к монотеизму. И этот путь длиною почти в две тысячи лет до начала христианства. Дорога от многобожия, от политеизма к монотеизму — очень длинная дорога. И изучая этот путь, вы можете увидеть, как сужается политеизм, как возникает представление о Едином. Очень важно, что есть Единое. И в основе этого представления находятся как раз платонические идеи, философские идеи. Но дело в том, что это Единое в платонизме не имеет своего имени. А вот в христианстве это Единое еще получает свое имя, свою биографию, свою жизнь и свое воздействие на мир.

— Триединое все-таки.

— Это уже христианская доктрина — три как одно. Но идея триединства характерна не только для христианства. Основное содержание доктрины Плотина, основателя неоплатонизма, который жил в третьем веке, заключается, между прочим, тоже в диалектике трех основных ипостасей: Единого, Ума и Космической души.

— То есть неоплатоники подошли ближе всего к христианству?

— Не совсем так. Неоплатонизм — это, можно сказать, новый виток мифологии. Это уже философия, которая представлена, так сказать, мифологически. Но, оставаясь мифологической и языческой, философия неоплатонизма двигалась к монотеизму, пока Прокл, который жил в пятом веке, не пришел окончательно к единому Божеству, Аполлону — Солнцу.

В язычестве постоянно шла борьба между антропоморфными богами. И оказалось, что верх взял Аполлон. А классический Аполлон — это сияние, это солнце, это свет. И оказалось, что Аполлон поглотил своего отца Зевса. Он вобрал в себя все. И в конце концов осталось одно божество — солнечное. Но хотя неоплатонизм пришел к монотеизму, между неоплатонизмом и христианством, естественно, была страшная вражда.

— Но христианство ведь частично восприняло идеи неоплатонизма.

— Конечно, был потом и христианский неоплатонизм. Работы так называемого Псевдо-Дионисия Ареопагита как раз и есть христианский неоплатонизм, который продолжится до эпохи Возрождения и даже дальше. И гелиоцентрическая идея тоже ведь не была забыта до самого Возрождения. Коперник тоже был наследником этой традиции. Гелиоцентризм — это философская основа его системы.

— А с вашей точки зрения, сегодня миф ушел из нашей жизни?

— Мифов и сейчас сколько угодно. Относительных мифов, если употреблять определение Лосева. У американцев есть свой великий миф об американской мечте. У нас был миф о социализме и миф о грядущем бесклассовом обществе.

— У этих мифов только нет Гомера.

— Гомера и не будет, наверное. Гомер может быть только после больших катастроф.

— А Вторая мировая война разве не такая большая катастрофа?

— Это еще не катастрофа. Для греков то время, о котором мы говорим, было, конечно, полной катастрофой. А что касается нашего времени, то я почитала в вашем журнале интервью физиков, математиков, инженеров, и хотя я ничего не соображаю ни в физике, ни в математике, ни в других подобных науках, но поняла одно: нас ожидают невероятные катастрофы.

— Будем надеяться, что нас минует…

— Нечего надеяться, нечего. Я в ожидании катастрофы. Да, да, конечно, катастрофа нас ожидает невероятная. Это точно. Стоит только выключить свет во всей Москве — это уже будет предвестие конца. Тут все можно ожидать, что хотите. Я лично пессимист. Поэтому я всегда ожидаю какие-нибудь невероятные катастрофы, после которых человечество сможет обновиться. Посмотрим, если доведется, будет оно обновляться или не будет.