Скрипка и сорок оптимистов12

• Елена Борисова

«Не пустим сегодня без очереди!»; «Марат, к решетке иди, ты сильный, толкаться сможешь». В этот момент зарешеченная дверь открывается, и народ волной скатывается вниз по узкой лестнице. В УФМС Волгоградской области началась регистрация иностранной рабочей силы.

Люди сидят возле УФМС сутками: пьют, едят, справляют большую и малую нужду. В радиусе километра нет ни одного туалета, но время от времени подъезжает наряд милиции — штрафовать нарушителей общественного порядка. Очередь в тревоге: получится сегодня зарегистрироваться? не получится? Спокойны только трое парней с жесткими лицами. Они контролируют очередь и проводят в УФМС «кого надо».

Пригород Волгограда живет аграрным сектором, а аграрный сектор — орошаемым земледелием и иностранной рабочей силой. О нацпроекте по сельскому хозяйству местное население знает только из радио и телевизора. Еще знает, что построили в районе роскошный свинарник, но не заселили. Проект завис. «Как можно строить свинокомплекс без кормов? С Сахалина их, что ли, завозить? — смеются местные. — Какая себестоимость продукции будет? И как один бизнес без другого существовать может?»

Ранним утром на поля выходят таджики и узбеки полоть и обрабатывать будущий урожай. Когда солнце начинает припекать, люди прячутся в выцветшие военные палатки: нары на нарах, горы одеял, десятки человек. Вечером, по холодку, снова выходят на работу. Время от времени по дорогам проезжает автобус, на крыше которого притаилась милиция с биноклями — смотрит, не выпустил ли кто на работу незарегистрированную рабочую силу. Если выпустил — штрафуют, по триста-восемьсот тысяч за каждого «неоформленного». Но, говорят, можно обойтись и без штрафа, если в карман им нормально положить. Поля поделены между частными предпринимателями ― фермерами и хозяйствами, совхозами и ООО. За землю идет постоянная битва — споры, судебные разбирательства. Земли в области полно, но по-настоящему драгоценна только одна ее часть — орошаемые участки. А на неорошаемых — богаре, которая выжигается солнцем уже к середине весны, овощей не вырастишь, только траву, бурьян и зерновые.

Мы едем в ООО «Варламовское», одно из немногих рентабельных хозяйств Городищенского района, там выращивают морковь, лук и свеклу и пока еще не зарезали поголовье молочных коров красной степной породы. За рулем — Анатолий Юрьевич Скрипка, директор «Варламовского». Он много смеется, много вздыхает и курит одну за одной. «Семь лет назад в нашем районе было двадцать семь тысяч дойных коров. Сейчас — меньше тысячи. Раньше каждый занимался своими культурами: помидорами, морковкой, картошкой, луком. А теперь помидоры у нас турецкие, арбузы вообще не пойми откуда. Представляете? Это в Волгоградской-то области! Если бы меня вернуть сейчас обратно, я бы в сельхозинститут не поступил. Я бы лучше пошел в милицию или в ГАИ. А то сил уже нет никаких. Потому что занимаюсь не земледелием, а черт-те чем. Лицензии, комиссии… Вчера мой представитель в двенадцать ночи уехал занимать очередь, чтобы узбеков и таджиков зарегистрировать. Не смогли оформить. Сегодня в пять утра отправил людей, чтобы живым щитом встали около дверей в эту службу. Чтобы не прошли те, кто деньги на этом делает. А то там есть граждане, которые собирают с фермеров, у которых по пять-десять человек работает, по три-три с половиной тысячи рублей, занимают очередь и проводят двести-двести пятьдесят человек. А в день в УФМС могут принять двести пятьдесят человек всего. Но я не могу этим структурам, которые очередь держат, деньги платить — это же “черновуха”, я же через кассу их не проведу...»

 

— А что происходит с регистрацией, почему такое столпотворение?

— Мне, допустим, надо на сезон семьдесят человек на поля. Они должны приехать тогда-то и тогда-то. Подается заявка, оставляется лимит, сколько человек ты заказал. В 2007 году так и было: мы их с трудом, но регистрировали. В 2008 году первые таджики приехали у меня ранней весной и работали на дождевальных машинах. Я их зарегистрировал, все, как положено. Другие приехали, а квота, оказывается, в Волгоградской области закончилась. Как закончилась, когда все заявки заранее подали? Оказалось, что наша областная структура подала списки на тринадцать с половиной тысяч человек иностранной рабочей силы. Им в ФМС говорят: у нас в том году прошло двадцать пять тысяч, значит, вы половину не заложили в лимит! Но кому охота переписывать бумаги? Как было, так и отправили. Ну все подняли шум, область вышла с ходатайством в министерство. Дали еще квоту, не по заявкам, а общую на всех. И теперь ― кто первый пришел, тот и оформил. А остальные как хотите.

— Граждан РФ нанимайте на работу.

— Завозил я из Удмуртии народ. Приехало сто тридцать человек. Через несколько дней тридцать человек отправил обратно. А к концу сезона осталось сорок — пьют безбожно. И местных нанимал. Еще хуже. Поработали день, заработали по пятьсот рублей и больше не вернулись — пропивать пошли. Не хотят наши работать. А узбек или таджик заработает шестьдесят тысяч рублей за сезон и доволен. Многие и больше зарабатывают. И мы ими довольны. Как тут у нас говорят, один таджик заменяет четырех русских, а один китаец — двух таджиков. Я прикинул: два дня простоя иностранной рабочей силы обойдутся мне тысяч в двести. И еще вопрос, как этот простой на качестве лука скажется: если сегодня лук заболел и мы его не обработали, его может завтра просто не быть.

— Сколько у вас земли?

— Всего две тысячи гектаров. Но богарой мы уже не занимаемся, оставили только орошение. Тысяча гектаров орошаемой земли. Лук, морковка, свекла, кормовые. Вот тут, глядите, какой лучок на поле стройный стоит… Было бы везде так, а то с прополкой из-за этой регистрации запоздали, и вот теперь…

Знаете, что я вам скажу? Вот я уже двадцать лет работаю директором и никакой стройной системы выращивания овощей не вижу. Совещания собираются, а толку по овощам никакого. В нашей области никто этим делом не занимается — только отдельные частные структуры, и всё. Крупные хозяйства, которые купили землю, занимаются зерном. Его выращивать проще: создал мобильную группу, закупил импортные комбайны, технику к ним подогнал. Допустим, на тысячу гектаров нужно всего три человека. Весной посеял, закультивировал — что яровые, что озимые… Рентабельность, конечно, у зерна хорошая.

— А какая рентабельность у овощей?

— У нас — пятьдесят процентов по валовой прибыли. Самая рентабельная — свекла, на нее выходит под двести процентов, когда удачный год. У нас же все так: когда удачный год. Но на это делать ставку нельзя. Конечно, можно посеять этой свеклы и двести гектаров — семена дешевые, обработка дешевая: на луке пятнадцать-восемнадцать обработок, а на свекле всего три-четыре — но куда ее потом девать-то? Один год всю продашь, а другой в земле оставишь. Вот и угадай… А вот и морковка наша стоит. Через несколько дней сахар по ней раскидывать будем.

— Зачем это, Анатолий Юрьевич?

— Чтоб слаще была. Да пошутил я… А вообще, морковка — самая трудоемкая культура в уборке. Макро- и микроэлементы, от которых и сладость тоже зависит, накапливаются в ней при холоде. И собирать ее надо в октябре-ноябре. Она выдерживает до семи градусов мороза, и ничего ей не делается. Один год купил ее у нас Северный флот, восемьсот тонн. Мы спрашиваем: «Куда вы столько погрузите? Ее же надо в холодильник сразу, а у вас вагоны на путях стоят?» Не послушали, и она у них потекла сразу. И если ее по жаре выкопать, то надо в холодильник сразу класть и в течение пяти суток охладить до нуля градусов. Иначе сгниет. И семена надо брать из надежного источника. Мы каждый пакетик проверяем обязательно на всхожесть на нашей семенной станции. Взяли у одних семена, глядим: процент всхожести сорок пять, а нужно не менее девяноста. Вернули и прекратили с ними работать. А тот год с семенами моркови многие пролетели: взяли где-то в фирме, может, не голландские, а написано «Голландия». И они у них не взошли. А нам это было на руку: чем хуже у соседей, тем лучше у нас… А вообще, российские овощи лучше, чем западные. Во всяком случае, те, которые они нам поставляют.

— Чем же?

— У нас, во-первых, стандарты намного жестче, чем за рубежом. На пестициды, тяжелые металлы у нас нормативы в два-три раза ниже. Во-вторых, здесь многие даже не имеют возможности всунуть столько химии в овощи, некоторые виды продуктов у нас экологически чистые. Лук, например.

— А поди разбери в магазине, чей он.

— Это легко определить. По виду. Импортный везде с машинной обрезкой поверху — его ботвоуборочная машина обрубает. Потом идет машина — собирает, выкапывает, в тележку ссыпает. Одна перевалка, другая перевалка. Теперь возьмите луковицу и десять раз бросьте с метровой высоты. А потом положите ее рядом с той, которую не бросали. Кстати, себе они собирают иначе: люди в каучуковых наколенниках убирают только вручную. А у нас девяносто процентов собирается вручную, и он по верху не обрезанный, а оборванный. И технологии выращивания никто лучше не придумал: ни в Германии, ни в Италии, нигде. Хочешь получить качественный продукт? Не применяй механический труд.

Неразвиваемый бизнес

— При какой рентабельности овощеводческое хозяйство может развиваться?

— Для того чтобы заниматься расширенным воспроизводством, нужно не менее семидесяти пяти процентов рентабельности.

— Значит, вы не развиваетесь?

— Нет. Хотя оборот в тридцать миллионов мы в прошлом году сделали. Но при длинных кредитах и нормальных дотациях расширить производство — это элементарно. Появились бы оборотные средства, на них можно переработку делать тут же. Политика нужна государственная по сельскому хозяйству. Надо в областях создавать перерабатывающие предприятия. Чтобы фермер мог привезти свои двадцать килограммов продукции и сдать ее. Вот мы в Германию ездили, смотрели, как у них там устроено. Там государство дотирует от тридцати до семидесяти процентов в зависимости от вида деятельности. А у нас — ноль. Или вот несколько фермеров объединяются, ставят комплексный перерабатывающий цех, приезжают, картошку ссыпают, и пошла она на сортировку. И всем хорошо. А у нас тут один человек захотел накормить область хорошей клубникой. Вырастил. И не смог продать. Никому она не нужна оказалась. В прошлом году у всех лежал лук. Морковку никто не брал. Потому что открыли границы и пошли импортные овощи. Из Казахстана, Белоруссии, Европы, Турции, Китая. Почему с ними договоры заключают, а не с нами? Поработаешь хорошо, а толку... Мы запахали десять гектаров лука трактором, около пятисот тонн, потому что хранить негде. Оставили только тысячу тонн и к марту потихоньку распродали. Но как год начинать, непонятно.

— Вы ведь получаете какие-то дотации как сельхозпроизводитель?

— Дотации были бы хороши, если бы их вовремя давали. Ведь если я что-то не заплачу вовремя — мне сразу проценты начисляют. А если государство мне не заплатило — никто не считает. Закона такого почему-то нет. Я понимаю, что государство это аппарат насилия, но не до такой же степени! В прошлом году кончились лимиты в бюджете, за октябрь, ноябрь на молоко дотации мне заплатили, а за май — нет. Я беру в долг, у кого-то занимаю, чтобы прожить: зарплату вовремя, налоги вовремя. А если бы все нормально было, конечно, можно развиваться. Эффективно использовать денежные средства и экономить. Вот почему я сам за рулем? Посмотрел в Германии, как хозяева предприятий без водителей обходятся, и тоже отказался. И сразу расход бензина стал в два раза меньше, чем с водителем: у того ж семья, ему надо что-то купить, жену, детей куда-то отвезти. Теперь водитель у нас в хозяйстве один: на молочке, на самосвале, на «Жигулях», когда нужно.

— Может, вам с фермерами объединяться, как в той же Германии?

— Договориться с коллегами-фермерами — очень сложный и изнурительный процесс. Им выгоднее не показывать ничего. Вот мое предприятие, ООО «Варламовский», выращивает урожай, допустим, тридцать тонн с гектара, платит налог и получает дотацию на электроэнергию. А фермеры подсчитали, что им выгоднее показать урожай пятнадцать тонн с гектара, не платить налогов и не получать никаких дотаций. Они же торгуют в основном с клиентами, которые в поле приезжают: сдали, наличку получили, в карман положили, и всё. И никакой бухгалтерии, у большинства фермеров девяносто процентов “черновухи”. Или вот дороги. Все по ним ездят, а содержать не хотят. Надо платить в Дорожный фонд. И за каждую машину, за каждый выброс солярки мы в «экологию» платим, а они — ничего. Или опасные отходы. Например, у нас одна люминесцентная лампочка в год сгорает, но надо приобретать лицензию на ее утилизации. Лицензия что для нашего маленького предприятия, что для завода «Красный Октябрь» стоит одинаково дорого. Если нет лицензии, то нужно заключить договор с теми, кто имеет лицензию на вывоз этих отходов. А у нас в Волгограде одна организация, которая имеет лицензию. Ну поеду я, фиктивно заключу договор… Кому это нужно? Про все эти инстанции можно бесконечно разговаривать. И фермеры ничего им не платят.

Так что объединяться не с кем. Тем более что из того количества фермеров, которое числится на бумаге, процентов десять максимум настоящие, а остальные — шушера. Ну сами посудите: вчера он был плотником, образование четыре класса, а сегодня он фермер. Что он в земле-то понимает? А подход к земле должен быть серьезный. На овощах — пятипольная система севооборота. И если в этой земле сейчас сидит лук, то потом его можно сажать здесь только через пять лет. А до этого — кормовые, зерновые, морковку. Конечно, можно лук по луку сеять, но земля заражается, и с каждым разом тогда надо увеличивать количество обработок, вваливать химикаты. А если у фермера всего два гектара земли, то как он пятипольную систему сделает? А если земля в аренде, то ему вообще все равно, как она загадится.

Постоим за землю, воду и буренку

— Что происходит с землей — трудно ее получить в аренду или купить?

— Беспредел творится с этой землей: кто хочет, тот и подсоединяет богару. Администрация отдает землю в аренду непонятно кому. И если сейчас приехать в район, невозможно узнать, у кого какая земля. Раньше как было? Каждому колхознику выделялась доля, где было записано, например, так: пятьдесят процентов орошаемой земли и пятьдесят процентов богары. Сейчас в доле не сказано, богара или орошение. И если купил человек у пенсионеров земельные паи, приехал с землемером на поле, промерил, и полтора гектара не хватает на орошении, а рядом — богара, они на ней замерили, и у них орошаемое поле теперь больше, чем существовало на протяжении последних тридцати лет.

— И что?

— Вот я их и спрашиваю: «Как поливать-то будете»? — «А мы трубу дальше протянем».

Так и поливают себе. Если бы было воды неограниченное количество, то и проблемы никакой, но ее катастрофически не хватает. Начинаешь разбираться: «Не положено». — «Не положено. А что мне делать?» Я говорю: «Не знаю. А землю ты захватил чужую».

— А увеличить подачу воды нельзя?

— Надо тогда канал перестраивать. Воду из Волги качают, и насосная станция рассчитана, допустим, на тысячу гектаров, пропускная способность канала рассчитана под этот объем насоса. И если прирезается площадь богары, площадь полива увеличивается, количество воды на один гектар уменьшается. Чем больше прирезать, тем меньше могут поливать другие. Мы с одним тут воюем уже пятый год: два насоса ставит ночью и высасывает. Утром приходишь — а воды в канале нет. А мы потом ждем, когда поступит вода от головных насосных станций. А она оттуда до нас идет шесть часов. Вот так.

— Как же быть?

— Судиться за земли. А надоело уже по судам ездить, доказывать, кому что принадлежит. А сейчас пошла жизнь такая, что надо считать до сотой гектара: плата за электроэнергию, за воду. У нас система построена так, что мы от фонаря считаем, сколько воды протекло. Смотрим по мощности насоса. А у каждого насоса свой КПД, и если неправильно моторист запустит насос, то он будет работать вхолостую: электроэнергию будет считать, а воды с него поступать не будет. Надо бы воду на выходе считать. А как ее посчитать, если лежит одна труба, а на ней сорок человек? Счетчики? Сорок штук? С одной стороны гидранта — один хозяин, с другой — другой… Механические счетчики неэффективны, электрические более или менее надежны, и можно бы провести несколько километров электропровода. Но это, во-первых, дорого, во-вторых, своруют. И так сторожа у нас повсюду. Их у меня чуть не больше, чем всех остальных. Сейчас один килограмм металлолома стоит, сколько кило лука. Все железки население собрало, даже где старые кузни были, лопатами повыкопали все и посдавали. А у нас — техника, запчасти, не спрячешь же все. Трубы поливальные лежат — алюминий. Мы их на зиму все разбираем и перевозим на хранение, а разборка и сборка на следующий год — семьсот килограммов болтов, потому что они после воды закрепляются, только зубилом отбить. Когда не было двора — замучились: утром приходишь — то одной, то другой железки нету. Сейчас огородили, года четыре как, провели освещение. Своих нанимаем дежурить.

— Вы не участвовали в нацпроекте по сельскому хозяйству?

— В позапрошлом году хотел купить у одного предприятия, которое обанкротилось, сто голов телок для расширения племенного стада. Кредит… Как у нас этот сельхозбанк называется?

— Россельхозбанк.

— Не дали мне там кредит — пять миллионов. Почему — непонятно. Все документы мы представили. На то, что мы надежное хозяйство, никто и не посмотрел. Или вот все время про животноводческие комплексы говорят. А кормить-то скотину нечем. Вот и режут хозяйства скотину. Тут люди из Саратовской области привозили мне фильтры для молока и говорят: «У вас тут чего? Мамай прошел, что ли? Ни скотины, ничего нету». Картина и правда ужасная. Рядом в хозяйстве коровник был, на четыреста голов. Обанкротились. Дельцы пришли одни, скотину под нож, а коровники кому-то продали. За три тысячи рублей целое здание. А ко мне в том году со всего района приезжали купить сено. У нас мало площадей, где можно заготавливать сено. Пригородный район, и все лучшие земли заняты под орошение. На богаре выращиваются зерновые, а где не выращиваются — они брошены, а на брошенных растет бурьян, которым нельзя кормить скотину. Основным поставщиком кормов всегда были коллективные хозяйства, которых сейчас нет. А чтобы прокормить корову, нужно две тонны соломы. Они любят ячменную. Озимую едят, но плохо. А ячмень сейчас никто не выращивает.

— Но вы-то свое стадо сохраняете.

— Это жадность моя. У нас сейчас сто голов дойного стада. И такие коровы… Как у нас государство не может понять, что это не свинья и не птица, которую за один год не воспроизведешь? У нас и воспроизводить-то нечего скоро будет. Отечественных коров нет. Предлагают по лизингу: пожалуйста, закупайте немецких-голландских коров. Своих, которые по пять тысяч, режем, а этих, которые по шестьдесят, покупаем. А импортных коров надо привезти, адаптировать к нашему климату. У нас тут привозили из Германии. Так эти бедные буренки мучались-мучались… климат — жара… А нашу степную породу даже в самый плохой год: с крыши снимай солому и корми — и будет давать молоко. Импортные не будут ни за что.

Были бы еще пастухи нормальные. А то кто на ферму идет? Кто вчера недопил. Коней им покупали, так коней у них всех своровали. Господи! На хуторе живет тысяча двести человек, а работать некому. Вот у меня сено возят четыре человека, бригада пенсионеров. Самому молодому шестьдесят три, самому старому семьдесят пять. Все наемные, и техника их собственная — три трактора и стогомет. Вот это поколение вымрет, и некому на земле работать будет. А жалко. Почему я и говорю, что сельское хозяйство надо пропагандировать. А то нас считают быдлом везде. Меня это всегда возмущает. Придешь в банк, сидит девчонка лет девятнадцати и смотрит: «А-а-а, колхозник приехал. Сейчас мы с ним поговорим». И разговаривает так грубо. Я считаю, что такое воспитание от нашего телевидения и прочих СМИ. У нас что показывают? Юмористов, поп-див и моделей.

— Вы думаете, если показывать поля и коровники, сельское хозяйство возродится?

— Ну может, люди начнут понимать, что на селе тоже есть жизнь. Которая может оказаться хорошей и достойной. А если дотации будут… Вот представьте: если я плачу сейчас специалисту двадцать тысяч рублей, при семидесяти процентах дотации сколько получится? Будет уже больше тридцати тысяч. И люди пойдут. А чтобы молодежь пришла, надо строить жилье. Вот если бы у меня было много денег, я бы настроил коттеджей двадцать, земли у нас — стройся не хочу. Пятнадцать лет отработал — забери жилье. Но где я такие деньги возьму?

— Не очень оптимистично все выглядит, Анатолий Юрьевич.

— Какой уж тут оптимизм… Тут бы не помереть.

— Да ладно уж вам…

— Ну есть у меня оптимизм, конечно. Я помирать не собираюсь ни сегодня, ни завтра. Хорошие люди у меня работают. Сорок человек: животноводство, растениеводство, бухгалтерия, трактористы, мотористы. Которые не могут заниматься фермерством, не их это дело — индивидуальный бизнес.

• Беспартийный и местный
• Последствия для Сибири
• Томская область имеет конкурентоспособные особенности развития экономики — природные, ресурсные, промышленные, образовательные и научные. Их сочетание позволяет региону развиваться сбалансированно