Ужасный ужас

• Наталия Курчатова

Культуролог, продюсер и сценарист Дэвид Дж. Скал — безусловный эрудит в своей области и некоторым образом зануда: послушать его, так вся история ХХ века отразилась в страшном и очень страшном кино, от «Носферату» Фридриха Мурнау до «Терминатора» и «Чужих». Впрочем, вряд ли кто будет спорить, что реальный двадцатый с жутковатой периодичностью давал фору самым болезненным фантазиям триллермахеров, будь то любитель карликов и людей-обрубков Тод Браунинг, чье творчество взросло на волне посттравматического стресса Первой мировой, Роман Полански с «Ребенком Розмари» или Ридли Скотт с «Чужим», в которых аукнулись и спад рождаемости после сексуальной революции, и талидомидовая трагедия шестидесятых, когда в одной Западной Германии в результате применения транквилизатора женщинами во время беременности на свет появилось до 10 тысяч детей с чудовищными врожденными отклонениями: отсутствие рук и ног, глухота, поражения мозга.

Значение хоррора в период прогрессирующей политкорректности и вовсе трудно переоценить. Во времена тотального благолепного лицемерия все ужасы, которые неуловимой и неизбывной тенью сопровождают человеческое существование, вытесняются именно в эту область творчества — не случайно Стивен Кинг в последней трети ХХ века стал одним из самых читаемых писателей. В этой связи Дэвид Дж. Скал приводит высказывание писателя и режиссера Клайва Баркера: «У любой американской домохозяйки есть две книги, с которыми она никогда не расстается. Одна из них — Библия. Другая — книга Стивена Кинга».

Таким образом, хоррор, как киношный, так и литературный, предстает у Скала чуть ли не жанром новейшего фольклора, плодом коллективного бессознательного. Авторы и режиссеры, выходит, лишь медиумы, вылавливающие из малоаппетитного бульона массовых фобий наиболее репрезентативных монстров. Эти шаманы новейшего времени постоянно имеют дело с самыми мерзкими, макабрическими порождениями бытия и закономерно гуляют по лезвию безумия. Сквозь бубняще-заумную интонацию исследователя то и дело проступают яркие, жуткие образы этих неоднозначных героев, проводников в потустороннее. Режиссер Браунинг, начавший карьеру с исполнения трюка «живой мертвец», в буквальном смысле лежа в могиле. Самый знаменитый Дракула всех времен и народов, зловеще-великолепный Бела Лугоши, раскатывающий по Лос-Анджелесу в кабриолете в черном плаще и загробно хохочущий во время остановок на светофорах. «Вампира» Майла Нурми, отправившая бывшему приятелю Джеймсу Дину свое фото из сессии на краю могилы с подписью: «Желаю чудесно провести время — надеюсь, ты будешь здесь». Дин в это самое время позировал в открытом гробу, куда и лег насовсем очень скоро — насмерть разбившись в автомобиле «порше» на калифорнийской трассе.

Чего все же больше в индустрии, ужасного, компенсации или провокации, — еще один вопрос книги. За время существования жанра в его современном варианте «черные» киноленты и такие же комиксы не раз подвергались атакам цензуры и общественных институтов, в особенности церкви. Создателей кинотриллеров и «графических романов» обвиняли в аморальности и пропаганде низменных инстинктов. Цензура в Соединенных Штатах и Западной Европе до социального взрыва шестидесятых была, видимо, не менее жесткой, чем в сталинском Союзе или нацистской Германии. Между тем наличие связи между реальностью и страшным вымыслом очевидна: классический для довоенного кино образ врача-убийцы во время Второй мировой воплотился в нацистских экспериментаторах, погубивших на операционных столах тысячи заключенных. «Кинг-конг» был одним из любимых фильмов Гитлера. Автор приводит нью-йоркский анекдот первых военных лет: «Однажды вечером пожилой еврейский джентльмен смотрел фильм про гигантскую обезьяну, которая крушила дома и поезда. “Да это ж Гитлер!” — воскликнул он, приглядевшись».

Современные культурологи, видя популярность довольно мрачноватых, прямо скажем, сказок про Гарри Поттера или же «детских» богобоческих писаний Филиппа Пулмана, наблюдая распространение «готической» субкультуры среди подростков, время от времени начинают выкликать пришествие нового Средневековья. Окинув вместе с Дэвидом Дж. Скалом историю такого существенного для XX века жанра, как хоррор, начинаешь склоняться к тому, что Средневековье никуда и не уходило. Да и вообще, правомерно ли связывать такую неотменимую часть человеческого существования, как ужас перед непостижимым, он же — непостижимость ужасного, с определенной эпохой?.. Что поражает, так это многомерность архетипических конструкций, с помощью которых человечество перерабатывает травматический опыт, отсюда — универсальность культурных кодов, которые, надо отдать должное, автор вскрывает, как орешки. Так, в одном случае укус вампира будет олицетворением военного кровопускания, в другом — подавленной сексуальности, в третьем — метафорой пути передачи смертоносной болезни вроде СПИДа. Фигурирующие в триллерах люди-уродцы — то реакцией общества на фронтовые увечья, то визуализацией подсознательных страхов перед вторжением гормональных препаратов и генной инженерии в таинство продолжения рода. Автор избегает излишне смелых выводов, но из комплекса освоенных материалов предстает осознание человеческой культуры как некоего цельного продукта огромного разума, где Фридрих Мурнау, Стивен Кинг, великий и ужасный Бела Лугоши — лишь наиболее чувствительные нейроны.

Разумеется, исследование Скала сконцентрировано на феномене страха именно в западной культуре. И здесь лишний раз заставляет задуматься кардинальная отличность национальных фобий, где ужасное, похоже, наиболее явственно брызжет не из природного, но из социального. Вот тебе и западный индивидуализм и русская «соборность».

• Книга Жана де Жуанвиля, памятник истории Франции, не стареет — читать ее сейчас так же интересно, как и в Средние века. И даже еще интереснее
• Жизнь без сюрпризов
• Гонка на выживание