Не продавайте первородство за похлебку13

• Николай Силаев
• Дан Медовников

Российская система власти без заметного извне напряжения пережила полгода экономического кризиса. Традиционное спокойствие нарушает явно обострившаяся политическая дискуссия внутри элиты. Видимая ее часть выглядит почти академически, поскольку проходит в форме разнообразных семинаров и конференций вроде «Форума 2020». В действительности же она далека от академизма. Во-первых, потому, что конференции проходят при очевидном интересе (или по прямой инициативе) властей. Во-вторых, потому, что обсуждаемые вопросы далеко не академические. Когда первый замглавы администрации президента Владислав Сурков высказывается о характере «контракта» между властью и обществом в современной России: «Наши граждане никому не продавали свои политические права, как библейский Исав за похлебку» — в центре его внимания явно не вопросы социологии. Когда глава Конституционного суда Валерий Зорькин в своей публичной лекции рассуждает, что «ослабить гайки не значит поставить рациональное, просвещенное общество», он, по-видимому, занят вопросами теории права не в первую очередь.

Конференция, проведенная Институтом общественного проектирования на прошлой неделе в связи с подготовкой его ежегодного политического доклада (на конференции выступили авторы материалов, подготовленных к этому докладу), стала еще одним элементом развернувшейся дискуссии.

Базовые ограничения

Российская Конституция — идеал или реальность? Каково соотношение в ней действующих на практике правил и заданных на будущее целей? Как отмечает председатель комитета Госдумы по конституционному законодательству и госстроительству Владимир Плигин, эти вопросы возникают даже применительно к базовым статьям Конституции. «Термин “мы, многонациональный народ Российской Федерации” должен получить морально-идеологическое наполнение, а до настоящего времени он остается во многом констатацией лишь проектируемого будущего. Во что может и должно переродиться “мы”? В единую гражданскую нацию? Этот процесс трансформации — сложнейшее явление, — пишет Плигин. — Конституционный идеал еще не получил исторического воплощения и нуждается в последовательном волевом воздействии на его реализацию».

На практике это означает, что в течение десятилетий многообразие страны будет очень важным фактором ее политической жизни. Дело не только в этническом многообразии. Даже в «русских» регионах заметны различия в политической культуре. Где-то — как в Перми — сохраняется склонность к полицентричности. Где-то — как в Краснодаре — политический режим задолго до всех вертикалей был построен по аналогии с Татарстаном и за последние десять лет стал более эффективным, но и более закрытым.

Российское разнообразие слабо представлено в федеральной политике. Однако никто точно не знает, где проходит граница между естественным для России разнообразием региональных интересов и губернаторским феодализмом. Совет Федерации в варианте 90-х годов представлял скорее феодализм. Осенью Дмитрий Медведев предложил формировать Совет Федерации из числа депутатов региональных или муниципальных представительных органов. Как и предшествовавшая этому инициатива — десятилетний «ценз оседлости» в регионе для сенаторов — это говорит о поиске российской элитой новых форм эффективного представительства интересов регионов в центре. Причем оценить удачность этих поисков удастся лишь через несколько лет, когда будут ясны практические последствия той или иной меры. Создать работающую модель теоретическим путем вряд ли возможно.

Разнообразие политических традиций и практик внутри одной страны создает довольно жесткие рамки для перемен в федеральной политике. У власти находятся люди, которые приняли страну, стоявшую на грани распада, и от этой грани ее отвели. Такой опыт не проходит даром, и страх повторения губернаторской вольницы десятилетней давности российский политический класс преодолеет не скоро, если вообще преодолеет.

Другое базовое ограничение, на которое придется так или иначе реагировать, меняя политическую систему России, — это состояние правосознания. Владимир Плигин приводит цифры: «В 2008 году в России было зарегистрировано более 3 209 тыс. преступлений, из них 1 713 тыс. раскрыто, около 50 млн административных правонарушений. То есть только в рамках официальной статистики можно утверждать, что нарушения различной степени тяжести совершены практически каждым вторым взрослым членом общества, а с учетом латентного характера ряда деяний — практически двумя третями населения».

Никаким несовершенством законов эту статистику не объяснить. Правовое государство очень трудно построить в обществе, которое в массе не предъявляет спрос на то, чтобы жить по закону. И, по замечанию исполнительного директора Института прав человека Валентина Гефтера, воспринимает свои права как привилегии, которые даны государством и в любой момент могут быть отняты им же.

В советское время можно было с большими или меньшими основаниями считать государство силой, внеположной обществу. Сейчас это гораздо труднее, как ни ссылайся на формальность демократических механизмов. Правосознание политического класса вряд ли может принципиально отличаться от правосознания всего общества. Теоретически другие понятия о законе в общество можно вколотить — но как это сделать без авторитарных, то есть, в конечном счете, неправовых методов?

Проблема лидерства

Фото: AP

Российская политическая система в своем нынешнем качестве сформировалась не как воплощение чьей-то сознательной стратегии, а скорее как сумма ответов на вполне определенные исторические вызовы. В мае—июне 2000 года у Владимира Путина не было большого выбора в том, как поступать с владельцем телеканала НТВ Владимиром Гусинским или с губернаторами, заседавшими в Совете Федерации. Губернаторский блок «Отечество — Вся Россия» за полгода до того был самым опасным врагом Кремля на думских выборах, а НТВ было важнейшим политическим инструментом этого блока. ОВР тогда еще не объединился с прокремлевским «Единством», и большая элитная коалиция вокруг Путина даже не начинала выстраиваться. Президент действовал жестко и за рамками тех неписаных правил, которые установил для себя его предшественник, но имелись ли гарантии, что его оппоненты обошлись бы с ним мягче, будь у них на то силы?

Схожий механизм действовал и в «деле ЮКОСа». В 2000 году президент и крупный бизнес договорились о правилах игры. Но в 2003-м договоренности были сломаны. В мартовской лекции цикла «Публичные лекции “Полит.ру”» профессор Европейского университета в Петербурге Вадим Волков отметил: «Ходорковский был неправ в том, что стал покушаться на суверенитет. Стал вмешиваться в то, что, по мнению государства, относится к его исключительной компетенции. Как проложить на Восток трубопровод, налоговая реформа, продажа американским ТНК части себя и Абрамовича. Это все равно, что продавать Пентагону и ЦРУ наши нефтяные запасы. А когда арестовали Лебедева, Ходорковский первым делом побежал к американскому послу. И этого было достаточно».

Российская элита в 1990-х и 2000-х не стремилась растить и пестовать правила игры, взаимные ограничения, договоренности — политические институты в широком смысле слова. Итогом стала слабость институтов и опора на «ручное управление». «В политической науке различают структуру (structure) и “агентство”,или “действование” (agency), — пишет заведующий кафедрой сравнительной политологии МГИМО Михаил Ильин. — Для современной российской политики подобное различение особенно значимо в силу доминирования упований на действование (agency), с одной стороны, и скептического отношения к праву и правилам — с другой. Отсюда ожидания, что все станет хорошо, как только хорошие люди займут свои места. Все же беды народ склонен объяснять тем, что ему не повезло с начальством, а начальство — тем, что народ не готов действовать правильно».

В то же время, даже если мы признаем приверженность «ручному управлению» как изъян российской политической системы, остается вопрос, кто будет строить институты. «Нельзя игнорировать проблему лидерства, — полагает заместитель директора Института общественного проектирования Михаил Рогожников, — проблему мобилизации людей, поручения им задач. Политический лидер должен уметь строить институты и заставлять эти институты работать, но это не единственная его функция. К тому же институты нельзя строить только сверху, а снизу большого стремления их выстроить пока незаметно».

Российская политическая система оказалась перед уникальным вызовом

Вызов власти и вызов стране

То, что российская политическая система сформировалась как сумма ответов на исторические вызовы, — факт совсем не уникальный, так формируется любая политическая система. Уникален новый вызов, перед которым она оказалась.

И война в Чечне, и губернаторская вольница, и чрезмерная власть контролировавших телевидение олигархов были вызовами стране в целом, но также и вызовами власти. Сейчас вызовов власти практически нет, так как никто в стране не оспаривает ее право властвовать.

Экономический кризис — это вызов другого рода. Он адресован не столько власти, сколько нации. При низких ценах на нефть и прочее экспортное сырье мы можем обеспечить себе экономический рост и благосостояние, только если сумеем диверсифицировать экономику. Это не вызов сохранения власти и страны, это вызов развития.

В рамках подготовки доклада ИНОП группа сотрудников «Эксперта» и Инновационного бюро «Эксперт» провела исследование «Восприимчивость российской политической системы к инновационным импульсам». Схема исследования проста: был сделан контент-анализ выступлений крупных российских политиков, и взяты 32 интервью с политиками и экспертами, которые, на наш взгляд, должны отвечать за формирование инновационной политики.

Общий вывод: в последние десятилетия мы слишком увлеклись монетарной и институциональной сторонами мирового и национального хозяйства, поспешив оставить в индустриальном прошлом идеологемы вроде «технологического прогресса». Энергетический дефицит, неизлечимые пока болезни (не говоря уже о существенном увеличении длительности жизни), проблемы чистой воды и, шире, экологические вызовы, изменение климата и, по-видимому, связанное с ним увеличение частоты природных катаклизмов — все это настраивает и нашу элиту, и элиты развитых стран на тревожный лад. Более того, у России как всегда есть и свои родимые пятна, лежащие в сфере так называемых средних технологий. Модернизация нашей «средней» индустрии так и не была произведена, мы предпочитали и все еще предпочитаем проедать заделы советского времени. В какие бы постиндустриальные одежды мы ни рядились, наш индустриальный провал между добычей сырья и первыми переделами и тонкой прослойкой наукоемкого бизнеса так и не был заполнен нормальными бизнес-структурами, поддерживающим их деятельность кадровым резервом и адекватной промышленной политикой. И этот разрыв нам предстоит преодолеть, раз уж мы заикнулись об эффективной диверсификации.

Стоит сказать об одном не очень обнадеживающем выводе нашего опроса: крупные в своих областях специалисты, эксперты высокого уровня как в сфере технологий и производства, так и в сфере бизнеса, чувствуют себя абсолютно невостребованными современной политической элитой. Надежная система коммуникаций между политиками и экспертами в современной России так и не построена, по крайней мере,в этом уверены эксперты. Отечественные «Рэнды» пока не созданы, а те, что претендуют на их место, достаточно далеки от проблем технологий. В целом респонденты довольно скептично настроены, сравнивая масштаб стоящих перед страной проблем и перечень принимаемых мер и достигнутых успехов. Во всяком случае, количество упоминаний о правильных шагах не идет ни в какое сравнение с тем, сколько было высказано критических замечаний в отношении проводимой технологической политики.

Фото: AP

Причину неэффективности действий государства в сфере технологий респонденты видят в недостатках созданной системы управления. По их мнению, в стране отсутствует авторитетный центр управления и надлежащая координация действий различных ведомств в этой области. Минобрнауки с задачей координации этой деятельности не справляется, а на уровне аппаратов президента и правительства соответствующие структуры отсутствуют.

По мнению опрошенных политиков и экспертов, сегодня высшее руководство страны в лице президента и премьера уделяет технологическим проблемам и возникающим в связи с этим опасностей достаточное внимание и готово ставить конкретные задачи перед государственным аппаратом и страной в целом. Однако на более низких уровнях государственного управления: в ведомствах, госкорпорациях, региональных администрациях — степень осознания масштаба угроз в этой области значительно ниже. В результате приходящие сверху сигналы и даже прямые распоряжения тормозятся или блокируются.

Причину такой недооценки нашей элитой рисков, возникающих в сфере технологического развития, наши респонденты видят в том, что за последние пятнадцать лет внимание значительной ее части было сосредоточено скорее на вопросах распределения и перераспределения собственности и денежных средств, нежели на вопросах промышленной политики, технического перевооружения, научно-технического развития и т. п.

Возможный выход из сложившейся ситуации многие наши респонденты видят в более широком привлечении к управлению «технократов» — людей, разбирающихся в содержательных процессах, идущих тех или иных отраслях. Прежде всего речь идет о призыве во власть специалистов с инженерно-техническим или естественно-научным образованием и опытом работы в качестве инженеров, конструкторов, производственных руководителей.

В подготовке материала принимали участие Станислав Розмирович и Елена Рыцарева

• Ученым запретили заниматься отходами
• Перрон останется
• Оборонный модерн