Обреченная страна7

• Александр Механик

Ричард Пайпс известен своим критическим отношением к российской истории, в которой он усматривает постоянное воспроизведение одной и той же модели развития: жесточайший авторитаризм, сменяемый кратковременной хаотической либерализацией, на смену которой вновь приходит авторитаризм. И хотя книга Пайпса «Русский консерватизм и его критики» посвящена вопросам формирования и развития в России консервативной идеологии, сводится она, строго говоря, к такому мнению: «Похоже, Россия, в силу причин, заложенных в ее социальной структуре, культуре или в их взаимодействии, обречена на авторитарное правление». Ричард Пайпс задается целью показать, что авторитарные устремления российского общества во многом основываются на консервативных идеях, очень популярных, по крайней мере, в среде русской элиты. При этом американский ученый ссылается на известное «идеи правят миром». Здесь, конечно, можно усмотреть довольно сильное противоречие: если идеи правят миром, то почему идеи либерализма, тоже, как признает автор, весьма влиятельные в российском обществе, каждый раз уступали авторитарным?

Пайпс отмечает существенную, и действительно реально существующую, разницу между американским консерватизмом, который подразумевает «ограничение государства», и российским, который направлен на всяческое расширение роли государства. Но, поясняя это различие, Пайпс почему-то не считает нужным заметить сходство и даже прямые заимствования идей российского и, например, немецкого консерватизма. Именно это сходство во многом разрушает концепцию автора об уникальности российского консерватизма, основание которого он находит в настроениях российских граждан. Есть и откровенные неточности — так, Пайпс ссылается на данные о том, что, в то время как в США две трети граждан готовы заниматься предпринимательством, то есть делом, которое заведомо не нуждается в прямом государственном руководстве, в России (по данным за 2004 год) только шесть процентов граждан готовы взять на себя такой риск, а остальные предпочитают наемный труд. Надо заметить, что автору стоило бы более основательно подходить к источникам подобной информации, потому что, по данным фонда «Общественное мнение», полученным в том же 2004 году, открыть свое дело хотел бы 31% россиян.

Но проблема даже не в этом, а в жесткости схемы, которую построил Пайпс и в которую, как в прокрустово ложе, он загоняет всю русскую историю и все разновидности российской идеологии — даже если они имеют европейские корни. Далее следует вывод: в России никогда не уважали частную собственность, поэтому не любили предпринимателей и свободу, так как свобода основана на частной собственности. А общество без свободы и частной собственности — это авторитаризм, как бы он ни назывался. Следовательно, Россия обречена на тоталитарный строй.

Но такие схемы сродни религиозным постулатам, а не научным выводам, из них выпадает множество деталей, а главное — отсутствует историческая перспектива, не заметна реальная динамика изменений российского общества.

Справедливости ради уместно напомнить, что идеи отрицания частной собственности безусловно присущи европейской цивилизации, и истоки следует искать еще в раннем христианстве. По крайней мере, в России до Чернышевского никто не мечтал строить «города Солнца» и фаланстеры. Да и хрустальные дворцы автора «Что делать?» — это скорее от Фурье, чем от русской жизни. Так что проблема устойчивости российского авторитаризма, которая действительно существует, с одной стороны, сложнее, чем представляется Пайпсу, а с другой — не столь однозначна.

Но критика оснований концепции Пайпса не умаляет определенных достоинств его книги. Его изложение российской консервативной идеологии имеет самостоятельное значение и содержит много серьезных наблюдений, хотя для российского читателя и не новых. Другое дело, что западная публика увидит в «Русском консерватизме» скорее очередное подтверждение ужасов российского бытия и его исторической обреченности — а радикальных изменений, через которые российское общество постоянно проходило, особенно в ХIХ и ХХ веках, и исторической перспективы, которая перед ним открывается в свете этих изменений, не заметит.

В пику Пайпсу можно напомнить нашему читателю, что, по мнению известного российского историка Бориса Миронова, отличия российской истории от истории многих стран Западной Европы «вызваны тем, что социальные изменения, происходившие в России и других европейских странах в XVIII — начале XX века, по большей части были асинхронными. Одни процессы начинались в России в тот момент, когда они уже завершились или завершались на Западе (например, становление сословий и городских корпораций, переход от общности к обществу). Другие захватили Россию с большим опозданием, например демографический переход, промышленная революция, генезис гражданского общества и представительных учреждений. Но чем ближе мы к нашему времени, тем ближе Россия к Европе».

В начале своей книги Ричард Пайпс пишет, что в молодости он был поражен сходством между коммунистической Россией и Московским царством. Похоже, эта мысль, достойная скорее бойкого публициста, настолько его загипнотизировала, что из гипотезы, требующей научного подтверждения, превратилась в аксиому, которая априори ложится в основание любых изысканий. В геометрии можно, как известно, выдвигать разные аксиомы и получать разные теоретические конструкции, имеющие одинаковое право на существование. Для гуманитарных наук это не верно. В них основания — не аксиомы, а факты.

• Книга Жана де Жуанвиля, памятник истории Франции, не стареет — читать ее сейчас так же интересно, как и в Средние века. И даже еще интереснее
• Жизнь без сюрпризов
• Гонка на выживание