Дон Кихот на рейде

• Юлия Попова

Сегодня Константин Батынков — один из самых известных московских художников. Работает много, выставляется часто, продается хорошо. Арт-критики его хвалят и сравнивают со старыми мастерами, кураторы неизменно приглашают на большие статусные выставки и фестивали современного искусства. Публика, как родных, любит его персонажей. На выставке, открывшейся к его юбилею в Музее современного искусства в Ермолаевском, то и дело слышалось: «Вот они, мои любимые самолетики» или «А я пойду на своих любимых “летчиков” посмотрю». Когда речь идет о современном художнике, такое единодушие публики, критики, коллекционеров — редкость. Но еще большая редкость в наши дни — это когда славу художнику приносят не акции глобального масштаба и не скандальный художественный жест, а картины в самом что ни на есть привычном смысле слова.

С «митьками» и без

Исследователи современной художественной жизни доказали: ушли в небытие традиционные виды и жанры искусства, утащив за собой то, что раньше считалось главным его плодом, — само произведение. Вместо произведения теперь художник, его судьба, его интенции. Он не пишет картин и не высекает статуй, он порождает «смыслы», создает «объекты» и участвует в «акциях». И Батынков все это, разумеется, делал, будучи с середины 80-х участником легендарного движения «митьков», проповедовавших радикальную доброту по отношению к миру и всему, что его населяет. Носил, как все «митьки», тельняшку и бескозырку и сполна отдавал дань акционизму, участвуя в «митьковских» проектах. Был частью «митьковской елочки» — новогодней живой пирамиды на Манежной площади, участвовал в нашумевшей акции «Водка» в галерее Марата Гельмана. С Николаем Полисским и Сергеем Лобановым лепил на Угре снеговиков, а потом наблюдал с фотоаппаратом за тем, как кривят они физиономии, подтаивая на весеннем солнышке. Еще не так давно на одной «Арт-Клязьме» показывал инсталляцию «Удильщик» — такого большого дядьку в рыбацком прорезиненном плаще с капюшоном, который тихо удил рыбу в водах Клязьминского водохранилища.

В 90-е графика и живопись (по крайней мере, если судить по выставкам) были для него «побочным продуктом». Еще Батынков делал коллажи, которые очень отличались от всего, что можно было обнаружить тогда на выставках актуального искусства. Они всем запомнились. Это были «Конверты» — нарисованные акриловыми красками на настоящих конвертах очертания континентов, пейзажи и самолеты. Там поверх штемпелей, написанных от руки адресов и марок будто проступала память о дальних странах, перелетах, экспедициях — о том, что, собственно, и заставляет людей писать друг другу письма. Была еще серия «Мама, я летчика люблю», где барышни, позаимствованные у Вермеера, Кустодиева, Репина и других знаменитых живописцев, появлялись в компании с самолетиком — одушевленным и полноправным заместителем того самого летчика. Так вот не барышни, а самолетики, а за ними и вертолеты, и корабли, и танки, и бульдозеры, и субмарины стали главными персонажами в живописи Батынкова. Ответом на «Мама, я летчика люблю» было «Ну а девушки? А девушки — потом».

Причудливые сюжеты

Батынков родился в Севастополе, следовательно, основания для повышенной чувствительности ко всему флотскому у него имеются. Затем в его жизни был Институт инженеров гражданской авиации, значит, причины быть неравнодушным к летательным аппаратам у него тоже есть. До некоторой степени это проясняет выбор героев, но никак не оправдывает их сосуществования в пространстве одной картины с деревянными осадными башнями или привидениями. Если добавить к этому лыжников, мотоциклистов, роботов и искусственные спутники Земли, то батынковское живописное население следует признать крайне причудливым. Вот Дон Кихот (одноименная серия) готовится вступить в бой с очередной ветряной мельницей. И тут появляются вертолеты — целая стая. Вопрос: кому в подмогу? Рыцарю или мельнице? Или так, мимо пролетали, как стрекозы над прудом с кувшинками? И вообще, почему боевые действия у него часто напоминают (серия «На рейде») суету у заводи, где стрекозы, шмели, бабочки, водомерки, жуки-плавунцы, царственные лягушки принимают облик вертолетов, бомбардировщиков, эсминцев и подводных лодок?

Вот еще загадка. Если самолету иногда можно буквально заглянуть в глаза-иллюминаторы, у подводной лодки разглядеть акулий оскал, полюбоваться широким лбом бульдозера, то к человеку на батынковских полотнах приблизиться никак невозможно. Человек — всегда стаффаж, как у Жака Калло в его офортах, как у старых голландских мастеров, изображавших сценки катания на коньках. У Батынкова в серии «Другая жизнь» тоже есть «Каток» — много фигурок кружат вокруг елки. На другой картине из той же серии — суетятся у огромного поваленного дерева, на третьей — темными черточками усеивают заснеженные края проруби. Что у них там происходит, зачем они там суетятся, в точности и не разберешь, несмотря на обманчивую ясность (не абстракция все-таки!) изображения. Разгадка в том, что это не люди и не техника, не летчики и не самолеты, а сама жизнь кружит, затягивая в воронку разные пласты и перемешивая их, как пыль и песок. Так рыцари с танками, конькобежцы с вертолетами, деревянные осадные башни с бомбардировщиками и оказываются рядом, и попадают в одну картину.

Единственные люди, которых Батынков показывает крупным планом, — это дети. Но тут тоже все не просто. Дети вопреки ожиданиям не умилительны и вообще противопоставлены обычному, «нормальному» миру. Детские пропорции усугублены, пухлость и курносость доведены до гротеска. Недобрые детские глазки едва видны из-за щек, между которых зажаты маленькие картофелины носов. Они куда менее человечны, чем роботы, танки и подъемные краны. Наверное, потому что еще по-настоящему не включились в круговращательное движение, которое требует от всей толпы и от каждого в отдельности известной грации и чувства ритма.

Люди удивляются, как огромен авианосец, проплывающий мимо. А авианосец удивляется — до чего же малы эти человечки на берегу!

Холст/акрил

«Фирменная» батынковская фантасмагория, в которой проживают человечки, летательные и плавательные аппараты, очень привлекательна, она заманивает чужой взгляд в свои сети и не отпускает. Настолько, что, насмотревшись на его картины, сам того гляди узришь волшебный лес в скопище строительных кранов, а в пупырчатом резиновом мяче, плавающем в деревенском пожарном пруду, — морскую контактную мину. Возможно, людей, способных обнаружить в окружающей реальности фантасмагорическую закваску, вообще не так уж и мало. Художник же отличается от них тем, что может это изобразить так, что реальность фантасмагории не вызывает сомнений, так, что она выглядит не менее убедительной, чем двор и детская площадка за окном. Иными словами — воображение воображением, а без настоящей техники, без хорошего рисунка ничего бы не вышло. А у Батынкова техника такова, что заставляет прибегать к словам, почти не звучащими в контексте современного искусства, таким, как «виртуозность» и «маэстрия».

Его графика — тушь на бумаге — напоминает графику старых мастеров. Одна серия начала 2000-х так и называется: «Рисунки старых мастеров» и по соотношению белых, черных и размытых серых пятен до смешного напоминает рисунки итальянских живописцев эпохи барокко. До смешного — еще и потому, что в этих псевдоэскизах угадывается то репинское «Не ждали», то федотовский «Свежий кавалер», только сюжеты здесь разыграны снеговиками. То есть все у Батынкова то да не то — и узнаваемо, и в то же время без намека на стилизацию. Если и цитаты, то непременно в самом неожиданном контексте.

То же и с живописью. Техника живописи — холст/акрил или бумага/акрил. Выписано все точно, и во всем как будто присутствует дыхание жизни. Но и тут не без подвоха, не без смещения. Взять его большие черно-белые картины — написаны на холсте краской, а напоминают графику. Только «графика» эта уж слишком больших размеров, «монументальная графика» — тоже какой-то парадокс. В 2003 году Батынков стал одним из первых лауреатов учрежденной тогда премии «Мастер». Учрежденной с прицелом на поддержку традиционных художественных ценностей. Собственно говоря, Батынкова можно было бы считать Дон Кихотом этих самых ценностей, только по-настоящему современным — без наивности, себе на уме.

Энергия мистического роста

Удивительное дело, но Батынков с его причудливым миром грез наяву умудряется который год иллюстрировать совсем «приземленные» материалы что в деловом еженедельнике «Эксперт», что в отраслевом журнале «Энергия промышленного роста». Ну, например, как проиллюстрировать такой сюжет: «Кажется фантастической цель, заявленная в стратегии развития российской фармацевтической отрасли: увеличить к 2020 году долю отечественных производителей на нашем рынке с 17 до 50% и создать двести инновационных препаратов. Тем не менее бизнес считает такой рывок возможным»? С чего начать? Батынков начинает с низкой линии горизонта, открывая серые небесные просторы, в которых кружат галки. Кружат они над полем, по которому ползет трактор, а за ним сеялка, которая высевает то ли таблетки, то ли аптечные пузырьки во взрыхленный грунт. Над трактором же поднимается призрак большого пузырька — во-о, как вырастет наша фармацевтическая отрасль! Конечно, мотивы тут знакомые: трактор — отпрыск семейства бульдозеров, которому Батынков посвятил целую серию картин. Мистически зависший над горизонтом пузырек — близкий родственник привидения, которое наблюдает за человеческим мельтешением в одноименной серии.

Для новости о моделировании условий первых дней жизни Млечного Пути у Батынкова тоже все как будто готово заранее — в серии «Парад планет». Так что он тут просто поделился тем, чем владел. А вот, скажем, какой «художественный образ» можно найти для такого: «Российская отрасль энергетического машиностроения консолидировалась, и сегодня энергомашиностроители имеют шанс на бурное развитие. Но без государственной поддержки реализовать его невозможно»? Но нет, и тут Батынкову, кажется, надо лишь тщательнее покопаться в его волшебных закромах, и отыщется там все, что нужно, включая энергомашиностроителей — человечков, снующих под опорами ЛЭП. А уж государственная поддержка, ясное дело, явилась в образе эдакого укороченного Дворца Советов, которому провода чуть ли не на шпиль наматываются. И правильно — пусть поддерживает.

В общем, все-то у Батынкова в запаснике есть, как будто он уже целый мир перерисовал. Но дальнейшие открытия гарантированы. Гарантом выступает главная пружина батынковского таланта, которую лучше всего обозначить словом «удивление». Так люди, высыпавшие на заснеженное океанское побережье, удивляются тому, как огромен авианосец, проплывающий мимо. А авианосец удивляется — до чего же малы эти человечки на берегу!