Прерванный синтез

• Константин Антонов

Религиозно-философские собрания и общества, свободно обсуждающие важнейшие темы церковной, общественной, культурной и политической жизни, — важнейшая черта русской культуры начала XX века. Наметившийся в конце XIX столетия под влиянием Достоевского, Толстого, Соловьева поворот части русского общества к религиозной тематике в этом явлении нашел свое ярчайшее выражение.

Первая серия таких собраний проходила в Петербурге в 1901–1903 годах под председательством епископа Сергия (Старгородского), впоследствии (с 1943-го) патриарха Московского и всея Руси. Но в преддверии революции 1905 года они были прекращены властью. Однако уже в конце 1905 года в Москве открылось по их образцу Религиозно-философское общество памяти Вл. Соловьева. В 1907-м при участии членов московского общества возникло петербургское. Вскоре аналогичные общества появились во многих городах России — в Киеве, Тифлисе, Ярославле, Нижнем Новгороде и других.

Записки собраний 1901–1903 годов были недавно переизданы С. М. Половинкиным, в данном же издании публикуются доклады, стенограммы и избранные газетные отчеты о заседаниях петербургского РФО 1907–1917 годов. Публикации эти переносят нас в мир, где священники пытались понять поэтов, философы оппонировали пророкам, профессора духовных академий мечтали о новом религиозном сознании, революционеры рассуждали о Боге, консерваторы слушали радикальных публицистов, оправдывавших террор апелляцией к евангельским заповедям. Вчитываясь в сохраняющие черты устной речи тексты докладов и прений, просматривая отклики прессы, ощущаешь себя слушателем, мысленно возражаешь или приветствуешь, начинаешь искать свое место в этой бесконечной дискуссии, как бы выпадаешь из своего времени.

Этому ощущению доверять нельзя: ниточки, непосредственно соединяющей РФО начала прошлого века и, допустим, заседание Московско-Петербургского философского клуба, на котором прошла презентация трехтомника, не существует. Современный философ или историк русской мысли не может вступить в этот спор на чьей-либо стороне. Как справедливо говорилось на указанном заседании, мы живем в другом мире, и тот мир может быть для нас лишь предметом пристального критического изучения, выявляющего как осуществленные, так и упущенные тогда возможности человеческого существования. Только ощутив эту дистанцию и осуществив эту критику, можно уяснить и роль, сыгранную тогдашними дискуссиями в их собственном времени, и их значение для нашего понимания самих себя.

Для начала стоит взглянуть: а о чем (и о ком, что немаловажно), собственно, шла на этих заседаниях речь? Странным образом существует мнение об удаленности всех этих обсуждений от жизни и хода текущих событий. Посмотрим.

Первые же доклады, посвященные «новому религиозному сознанию» — известному лозунгу того времени, который отнюдь не следует путать с нашим new age, — начинаются с анализа и классификации религиозных движений в среде русской интеллигенции. Их продолжают темы отношений церкви и мира, христианского понимания истории, прогресса и аскетизма, места интеллигенции в истории России и ее отношения к народу, «русской идеи», отношений империи (и государства вообще) и христианства, религии и социализма, необходимости, возможности и смысла церковной реформы. С 1914 года входит тема войны — и с нею темы национализма, мессианства и патриотизма. Тема революции звучит постоянным фоном всех обсуждений.

Знаменателен и последний доклад, буквально вытанцеванный Андреем Белым 12 февраля 1917 года, практически накануне революции, — «Александрийский период и мы». В своей нарочитой усложненности он звучит тем не менее не как бегство от надвинувшейся истории в «отвлеченные культурологические штудии», но скорее как вызов времени, «выходящему из своей колеи» и пытающемуся занять в отношении прошлого позицию тотального разрушения; точнее — как попытка, пусть неудачная, придать этому разрушению действительно освобождающий смысл.

Многообразию тем соответствовало и многообразие сталкивавшихся позиций: строгий православный консерватизм, религиозный модернизм, апология католичества, теософия, социалистический атеизм, выдающий себя за новую форму религии, успокаивающая наиболее горячие головы строгая философская рефлексия — этот перечень далеко не полон.

Естествен вопрос: стоит ли за этим многообразием какая-то общность? Не была ли эта бесконечная дискуссия просто литературщиной, профанирующей сложные (и требующие жизненного, а не отвлеченного разрешения) вопросы?

Ответ можно найти в помещенной в приложении к третьему тому незаконченной статье активного деятеля РФО А. А. Мейера, написанной вскоре после прекращения деятельности общества в 1919 году. Всю деятельность общества Мейер связывает с одним главным вопросом: как и в какой степени религиозная мысль связана с мыслью общественной? Или, другими словами: о «праве сближения религии с общественным деланием».

Здесь происходила не просто адаптация русской общественности к религиозной проблематике; скорее, религия и секуляризованная общественность раскрывались навстречу друг другу. Общественность — ощущая потребность в религиозном обосновании своего бытия; религия — чувствуя необходимость вхождения в общественную и культурную жизнь для их освящения. Возникавшая здесь потенция диалога религиозного и секулярного сознания, в котором обе стороны, оставаясь сами собою, не просто вынужденно допускают существование друг друга, но и подлинно не могут друг без друга обойтись и сознают это, — возможно, главная ценность, намеченная, но далеко не реализованная той эпохой. И более чем актуальная для эпохи нынешней.

• Книги
• Русский фарс-гиньоль
• Обманчивый рай