Никому не больно5

• Антон Долин

Самый успешный российский фильм этого года — отнюдь не «Обитаемый остров» или «Тарас Бульба», а скромный «Бубен, барабан», вторая работа молодого режиссера Алексея Мизгирева. Ведь успех коммерческий в России легко поставить под сомнение из-за непрозрачности проката — проверить точные данные кассовых сборов и разумно сопоставить их с бюджетом и рекламными расходами не возьмется ни один аналитик. Победа на ММКФ, где в 2009-м были отмечены аж три отечественных фильма, тоже фактор, мягко говоря, субъективный — слишком неопределенен конкурсный фон для триумфа. Вот и выходит, что единственный реальный показатель успеха — теплый прием на международных фестивалях (которые, в отличие от фестивалей российских, гарантируют грядущий контакт фильма со зрителем). «Бубен, барабан» получил только что на одном из старейших европейских смотров, в Локарно — где когда-то были открыты для мира Глеб Панфилов, Алексей Герман и Александр Сокуров, — две из трех основных наград: приз за режиссуру и спецприз жюри. В этом сезоне никого успешнее еще не было… и не будет, поскольку на последнем крупном кинофоруме года, в Венеции, нет ни одного российского конкурсанта.

Забавно: именно «Бубен, барабан» приводил в пример Станислав Говорухин, выступая в Госдуме и клеймя убожество нового русского кинематографа. Теперь из этой речи впору сделать два вывода. Возможно, Говорухин, как многие ему подобные, отчаянно завидует молодежи, поскольку в отличие от нее он со своими опусами на внимание международных фестивалей сегодня претендовать не может (в частности, потому, что считает такое кино низкокачественным и лживым). А возможно, депутат-патриот прав, и Мизгирев снял картину «для интеллектуальной элиты Запада, которая еще глупее нашей во сто крат» (цитата из говорухинского спича).

Тут один лишь нюанс: если бы знали наши режиссеры, как именно снимать кино на потребу Западу, только этим бы и занимались: рынка авторского кино в России практически нет, а попав на аналогичный рынок в Европе или США, можно заработать денег (и славы) при помощи самого бескомпромиссного произведения искусства. Как сделали, скажем, Звягинцев с «Возвращением» или Сокуров с «Русским ковчегом» (сборы за рубежом в пять-десять раз превышают российские).

Следовательно, или Мизгирев — шаман и оккультист, которому знакома алхимическая формула европейского успеха, или попросту талантливый человек, обладающий невероятным для наших палестин умением: снимать универсальное кино. Увы, еще ни разу не удавалось отечественным экспертам рассмотреть в картине качества, которые сделают ее конвертируемой. Пренебрежительно-неодобрительную оценку у соотечественников при первом просмотре вызывали и то же самое «Возвращение», и «Бумажный солдат», и «Дикое поле», и «Бубен, барабан», оставленный вовсе без призов на последнем — отнюдь не богатом на шедевры — сочинском «Кинотавре».

Единственное, о чем судачили в Сочи, — это возвращение «маленькой Веры» Натальи Негоды на широкий экран после семнадцатилетней паузы. В «Бубне, барабане» она сыграла одинокую библиотекаршу из крохотного провинциального городка, которая от безденежья приторговывает на железнодорожной станции ворованными книгами. Все кому не лень успели констатировать «как хорошо сохранилась Негода!» и возопить «Зачем такую красивую женщину превратили в уродину?». Механически сравнивали фильмы Пичула и Мизгирева, причем не в пользу последнего: осененное авторитетом времени — свято. Сопоставлять надо было не картины, а эпохи. Тогда, в 1988-м, социальное кино (любовно окрещенное чернухой) только просыпалось, а сегодня оно опять впало в летаргический сон, и любые усилия по его пробуждению неминуемо наталкиваются на гневные отповеди думских завсегдатаев. Кажется, никто не обратил внимания на главное — и единственное — сходство «Маленькой Веры» и «Бубна, барабана»: оба фильма лишь прикидываются социальным комментарием, являясь чем-то большим. Метафорой.

В дебюте Мизгирева «Кремень» мальчик-провинциал с нечеловечески сильной волей и девизом «Твердость — не тупость» покорял Москву, демонстрируя невиданный (даже на экране) максимализм. В «Бубне, барабане» максималистов двое. Одна — выросшая «железная кнопка», экс-комсомолка, женщина с принципами. Живет в общаге, работает в библиотеке, читает школьникам «Завет» Киплинга — наизусть: «Владей собой среди толпы смятенной…» Второй — мужчина в форме морского офицера. Он сошел на перрон незнакомого вокзала и сразу отправился в библиотеку — искать культуры. Они нашли друг друга: теперь им не помешают ни блудливая подруга с дурачком-женихом, ни местные братки, ни милиция, ни влюбленный в героиню зубной техник, ни нищета, ни безнадежность, ни отсутствие собственной жилплощади. К сожалению, в стране компромиссов — России — максимализм до добра не доводит: у каждого честного романтика есть пара-другая секретов. Культурная дама может оказаться воровкой, мужественный подводник — мелким бандитом. Как учат нас «Денискины рассказы» — библия советского школьника, не потерявшая к XXI веку своей актуальности, — все тайное становится явным, да так, что жить не захочется. «Не хочешь жить — не живи», советует библиотекарша-Негода. И сама следует совету. Смерть — единственный способ расшатать крепкий забор всеобщей индифферентности.

«Никого не жалко», — провозглашал (устами исполнившего одноименную песню Шнурова) не без кокетства Петр Буслов в «Бумере», героев которого тем не менее усиленно жалела вся страна. «Никому не больно», — спокойно отвечает Мизгирев. «Так не разговаривают, так не поступают!» — набросились на режиссера придирчивые критики. Они уже привыкли, что в реальной жизни, мало кому из них знакомой, принято изъясняться на мутном новоязе, в совершенстве освоенном молодыми сценаристами, выходцами из «Новой драмы». Мизгирев, философ по образованию, действительно питает склонность к декларативной афористичности и абсолютной условности интриги: если это и театр, то расиновский. Но четкие моральные дилеммы, ответственность за которые автор перекладывает с героев на зрителей, — лишь сюжетный каркас, а кино складывается из насыщенных, выразительных образов. Как бы блестяще ни играли свои роли Негода и Дмитрий Куличков (мент-блондин из «Кремня», превосходный артист МХТ им. Чехова), создание их персонажей — заслуга режиссера. Библиотекарша — постсоветская Пианистка, волосы стянуты на затылке, в руке опасная бритва, на другой — надрез прямо по вене, да не поперек, а вдоль, по-научному. Моряк — с прозрачными голубыми глазами, невнятной полуухмылкой, военной выправкой, до жути похож на Путина, — отнюдь не смутный объект желания многих сегодняшних женщин.

Их интеракция — не что иное, как сложные садомазохистские отношения Культуры и Власти. Культура требует от Власти протекции и любви, Власть видит в Культуре единственный островок среди моря вселенской грязи. Обе ошибаются. Красивая выправка Власти — лишь фасад, за которым скрывается звериная грубость, природная привычка к доминированию посредством подавления. Задумчивый взгляд Культуры — такая же видимость; поскольку «Повести Белкина» уже давно не удается впарить никому, кроме обреченных школьников, приходится приторговывать на сторону «Анжеликой» (полюс напряжения в фильме Мизгирева возникает между двумя этими книгами, воплощающими, соответственно, интеллектуальную возвышенность и телесный низ).

Однако, не заигрываясь в метафоры и символы, в конечном счете режиссер рассказывает простую историю нелюбви мужчины и женщины — не более, но и не менее того. Стареющая библиотекарша выходит из ресторана, где накануне смерти позволила себе выпить один красивый коктейль, а навстречу ей вереницей следуют анонимные тела абсолютно голых красоток (нелишне тут вспомнить, что первый половой акт в советском кино когда-то сыграла именно Негода). Выставка мяса. Просто плоть. А затем — просто кровь, зримая материальность которой развоплощает фильм из умозрительного трактата в конкретную драму. Не «Новую», а по-античному старую, с тех самых пор не потерявшую своей силы.

• Берлинская публика аплодировала радикальной драме Алексея Мизгирева «Конвой»
• Война и мир на Берлинале
• Анжелина Джоли продемонстрировала на Берлинском кинофестивале насилие и жестокость