Трава не расти

• Алекс Боков

Беспокойная диковатая сверхдержава, периодически поедающая соседей и непрерывно — саму себя, наконец-то успокоилась. В России XXII столетия живет всего 40 миллионов человек. Все в одном гиперполисе (Москве, а как же) — и все безоблачно благополучны. Центральная Россия стала никому не нужным заброшенным пустырем, Сибирь сдана в аренду китайцам, и Поднебесная обеспечила каждого гражданина РФ, от банкира до люмпена, солидной рентой. Слоган «Ты никому ничего не должен» — официальный девиз эры благоденствия. Работать не надо; работают только аномальные типы — слишком амбициозные, слишком талантливые, слишком жадные. Остальные счастливо проедают дармовые юани, наслаждаются благами техногенной цивилизации вроде галлюцинаторного макияжа и торчат на глобальном шоу «Соседи» — эдаком «Доме-2»-апгрейд и в национальном масштабе.

Есть, правда, одна закавыка. По неизвестной причине вся Москва поросла гигантской травой неизвестного происхождения. У земли теперь царит вечный влажный сумрак. Нормально существовать можно только в крупнокалиберных небоскребах — мини-городах, где на первых уровнях варится темная материя маргиналов и мафиози, следующие несколько десятков отведены «обычным» быдловатым рантье, а на верхних, рвущихся к солнцу, переходит с яруса на ярус активная элита (самая верхушка распродана богатым китайцам). Впрочем, мякоть стеблей оказалась сильнейшим наркотиком, причем — уверены все — для человека он безвреден. Эффект — вначале стимулирующий, хочется танцев и секса, потом расслабляющий: накатывает тишайшее счастье. Отходняка и ломок нет вовсе. Конечно, травяная наркомания под запретом, но на запрет смотрят сквозь пальцы. Люмпены с нижних этажей просто валят стебли и жрут мякоть ложками, более солидные граждане употребляют очищенный и концентрированный товар в таблетках — и чем выше твой статус и этаж, тем изысканнее возгонка и выше концентрация.

Вот и Савелий Герц, журналист, золотое перо модного журнала «Самый-самый» — из аномальных, словом, не массовой выделки человек, — не брезгует концентратом энергии и счастья. У Савелия все хорошо: его зарплата высока, подруга — красива, не за горами карьерный рост и даже пополнение в семействе. Как и все его счастливые сограждане, Герц понятия не имеет, что скоро все изменится: и с трудолюбивыми китайцами, и с привычной уже травой. Причем изменится быстро, непредсказуемо и страшно.

Андрей Рубанов дебютировал несколько лет назад романом «Сажайте, и вырастет», в котором на платформе тюремного мемуара (а автор провел некоторое время в тюрьме по экономической статье) была смонтирована отличная социально-исповедальная проза, напоминавшая о Лимонове лучших времен: меткая, с самоиронией, сильно, жестко и технично написанная. Рубанов получил от читающей публики вполне заслуженный немаленький кредит — и никак нельзя сказать, что он его не отрабатывает. С рубановского конвейера сходит минимум по роману в год («Великая мечта», «Жизнь удалась», «Готовься к войне»), и всякий раз это пусть не лишенный огрехов, но хорошо и честно сделанный предмет: крепкий жанровый кузов все тех же социально-исповедальных конфигураций, прилежно работающий сюжетный движок с триллерным турбонаддувом, высокая скорость, чуткая система лексического управления и встроенный навигатор в реальности (которую Рубанов описывает дотошно и с учетом всех обновлений маршрутов). Единственная серьезная проблема заключалась именно в похожести: все же всякий раз это была одна и та же модель, пусть и прилежно обновленная. Сейчас, однако, модельный ряд модернизирован куда радикальнее: «Хлорофилия» — социальная антиутопия-гротеск, уже другой жанр — пускай и глаз, и рука, и даже мишень те же. Посадил, и выросло.

Рубанов, безусловно, куда более сложно и точно организованный писатель, чем думают те, кто механически заносит его в реестр социальных репортеров, ведущих сырую трансляцию из того или иного слоя выморочной московской жизни; но он, безусловно, писатель не изощренный. Не надо быть самураем культурологии, на лету рубящим текст на восемь подтекстов, чтобы понять, про что все это: Москва как универсум, сырьевая халява как основа жизни, наркотизированная травоядность с жутковатыми последствиями, мутантный гламур и «Соседи» для народа. Не требуется зоркости Ломброзо, чтобы опознать в «Хлорофилии» саркастическую внучатую племянницу классических антиутопий оруэлло-замятинской линейки или констатировать еще более близкое родство с сорокинским «Днем опричника» или сатирическими фантазиями Пелевина.

Но наиболее примечательны в рубановском романе не сходства, а как раз отличия. Та не слишком изысканная, зато убедительная репортерская достоверность, с какой он панорамирует абсурдную травяную Москву будущего: фантасты так обычно не пишут. А главное — та прямота, с которой Рубанов не только задает на свой лад проклятые русские вопросы, уже многажды поставленные до него, но и пытается дать ответ, неполный и неокончательный, но индивидуальный и искренний, на самый практический из вопросов: «Что делать?» Что-что — поступать по-человечески, вопреки обстоятельствам и даже самому себе, в соответствии с интеллигентским (а другого нету все равно) кодексом, стараться спасать всех и отвечать за все, а там уж как выйдет. Пожалуй, самым ценным в «Хлорофилии» оказывается именно этот этический фатализм, неожиданно на первый взгляд отсылающий не к Замятину или Сорокину, а к Стругацким; но это только на первый — потому что ведь и впрямь «полдень, XXII век», и кто нам виноват, если он выглядит так, а выбора у нас нет по-прежнему.

• Книги
• Будущее, которое уже наступило
• В конце января Гульнара Абикеева презентовала свой «Дневник путешествий»