Модернизация в предлагаемых обстоятельствах

Тема недели
Москва, 28.12.2009
«Эксперт» №1 (687)

Бессмысленно рассуждать об успешности или пагубности того или иного варианта модернизации вне реального исторического контекста. То, что было хорошо для Японии конца века девятнадцатого, очевидно бесполезно для Ирландии конца века двадцатого, и наоборот. Модернизация как прорыв к некоему идеалу современного государства, словно вектор, имеет начальную и конечную точку. Начальную — конкретную страну с ее проблемами и возможностями, историей и географией. Конечную — идеал современности, который зачастую подвержен переменам, иной раз стремительным. Еще пару лет назад идеалом был мощный максимально либерализованный финансовый сектор, а сегодня все шарахаются от прежнего идеала как от чумы.

Само понятие «модернизация» неоднократно трансформировалось на протяжении последних нескольких столетий. Да и прошлый исторический опыт может быть полезен, только если четко понимать, где мы находимся относительно этого самого прошлого. А находимся мы, по-видимому, в завершающей стадии грандиозного цивилизационного перехода, который можно описать тремя словами: урбанизация — индустриализация — глобализация. По крайней мере, если оперировать анализом Иммануила Валлерстайна, чьи развернутые статьи и интервью «Эксперт» публиковал неоднократно, это именно так, и завершение перехода должно привести к формированию новой миросистемы, радикально отличающейся от знакомой нам.

Сам переход высвободил колоссальную энергию перетекающих в города человеческих масс, где их сила и предприимчивость умножались на возможности быстроразвивающейся индустрии. А стремительное расширение мировых рынков, появление новых источников сырья и международное разделение труда придали этому процессу историческую продолжительность и мощь. Чтобы сохранить управляемость, потребовались новые институты — мощнейшие бюрократические аппараты, системы образования, всеобщая воинская обязанность, средства массовой информации, политические системы общественной солидарности и контроля над властью и многое другое. Что в конечном итоге привело к появлению такого феномена, как нация, в качестве главного действующего лица на глобальной мировой арене.

Но даже наиболее быстро сформировавшиеся нации, например британская и французская, продолжали модернизироваться. Механизмы, которые были уместны на ранних стадиях модернизации, позже превращались в тормоз. Революции, которые играли важную роль на начальной стадии перехода от аграрного общества к обществу индустриализующемуся, позже практически перестали происходить. Англия, Франция, США (с их гражданской войной — крупнейшим военным конфликтом XIX века), Япония, Россия. Последней настоящей революцией можно назвать исламскую революцию в Иране в 1979 году, больше революций не было. И понятно почему — так или иначе аграрное общество ко второй половине XX века было сломлено повсеместно. Там, где не было революций, их роль сыграли опустошительные войны, которые уничтожили старые элиты, открыв дорогу новым, модернизационным элитным группам (таков, например, опыт Южной Кореи и Тайваня). Там, где старые классы остались у власти, глубокой модернизации так и не произошло либо эти страны значительно отстали (наиболее очевидные примеры стран Латинской Америки или Филиппин).

Государство, капитализм, демократия

Изменение мира в ту или иную сторону критически зависит от того, что станет с тремя ключевыми явлениями индустриальной волны — государством, капитализмом и демократией. Все три явления, как мы их знаем, питались той самой грандиозной энергией глобального урбанизационно-индустриального перехода. И все три явления сегодня испытывают нарастающее давление из-за того, что питающая их энергия иссякает.

Государство. Как институт оно теряет и финансовую опору, и лояльность элит, и идейную поддержку масс. Огромная эффективность первичной индустриализации позволила сформировать государства, которые практически не испытывали финансовых проблем (речь, конечно, главным образом о странах-лидерах). Денег хватало на общенациональные системы образования и здравоохранения, на социальную поддержку и пенсии, на ВПК и армию. А если немного не хватало, всегда можно было подзанять. Сегодня — и чем дальше, тем это очевиднее, — денег на все не хватает даже у самых развитых стран (а у некоторых из них не хватает уже практически ни на что, а еще надо долги обслуживать).

За долгий период послевоенного благоденствия элиты перестали четко понимать, зачем им, собственно, нужны эти громоздкие и дорогостоящие госаппараты, которые к тому же еще и мешают вольготно жить и за содержание которых еще нужно расплачиваться с рядовыми гражданами, предоставляя им гарантии социальной мобильности. Ибо мобилизация населения и ресурсов страны под национальным флагом подразумевает определенный общественный контракт, в рамках которого солдат может стать генералом, а то и маршалом. Было понятно, для чего это нужно в период мировых войн и острой военно-политической конкуренции. Но когда острой нужды держать общества отмобилизованными нет, незачем и поддерживать общенациональную систему социальных лифтов.

В полной мере этот кризис проявился еще во время революции 1968 года, когда молодежь восстала, поняв, что властью и благами с ней делиться никто не спешит, а ходить строем нужно уже сейчас. Элиты отреагировали на это восстание просто — начали раскручивать гайки. Нет мобилизации — нет системы массовых гарантий вертикальной мобильности, а без нее нет идейно обусловленной поддержки со стороны масс. Впрочем, и сами элитарии в новых условиях могут чувствовать себя расслабленнее, во френчах ходить больше не нужно. Государства-нации перестали быть крепостями (последним эту демобилизацию провел СССР). Концепцию суверенитета многочисленные политкомментаторы списать, конечно же, поторопились, но ясно, что в условиях все более срастающейся глобальной элиты этот суверенитет уже несколько иного рода. Да и непонятно, чем все закончится, если финансовые опоры государственности и дальше будут размываться теми же темпами.

Капитализм. Как двигатель экономического роста он испытывает нарастающие затруднения. Недостаток новых рынков и дешевого сырья, повышение трудовых и экологических издержек, увеличение в долгосрочной перспективе налогового давления, резкий подъем стоимости технологических инноваций — все указывает на серьезный кризис капиталистической миросистемы.

Капитализм всегда функционировал благодаря и интенсивным, и экстенсивным механизмам роста. Но потенциал интенсивного (шумпетерианского) развития капитализма всегда зависел от экстенсивного расширения вовне — возможности вовлечь в оборот новые источники дешевого сырья, новые источники дешевой рабочей силы, новые рынки сбыта (все это очень облегчало работу предпринимателей-инноваторов). Но теперь вовне расширяться практически некуда. По крайней мере затраты на это расширение возрастают, а отдача снижается. Возможно ли компенсировать снижение роли экстенсивного фактора за счет интенсификации инновационного предпринимательства — это вопрос вопросов. Но в любом случае понятно, что интенсификация подразумевает более напряженный ритм жизни для всех.

Демократия. Как система политической самоорганизации общества подвергается нарастающим перегрузкам в силу указанных проблем государства и капитализма. Современная демократия — это свобода выбора в рамках довольно жестко заданного коридора, ширина которого определяется соглашением элит и размером общественного пирога. Чем больше распределяемый пирог, тем больше возможностей удерживать общественную активность в границах, не разрушающих элитный консенсус, без которого демократия невозможна. Способность же элит покупать общественную лояльность сокращается. Средний класс — эта несущая опора современных демократий — подвержен коррозии и истончению повсеместно, быть может, за исключением Китая и Индии. Впрочем, истончаются и идеологические основы демократических обычаев.

Политические системы развитых стран все более фрагментируются. Межклассовые конфликты, сформировавшие и сцементировавшие национальные политические системы и партии, утратили свою остроту. Политическую повестку дня все больше определяют вопросы культуры, религии, экологии. Классическую национально-политическую самоидентификацию теснят этническо-религиозные групповые идентичности (смотри, например, результаты швейцарского референдума по минаретам). Консенсус по таким вопросам достигать сложнее, и он более хрупок, что в целом снижает запас устойчивости демократических систем.

Демократический уклад подрывается и идейным вакуумом, который возник из-за общего разочарования в основных политических доктринах. Обещания всеобщего благополучия и социального прогресса, которые давал либерализм, оказались лишь несколько реалистичнее обещаний социалистов. Сухой остаток двухсотлетних дискуссий утопистов всех мастей — все будет примерно как сейчас, в бизнес-классе мест на всех не хватит, радуйтесь, что летите не стоя.

Три модели модернизации

Таким образом, выбор модернизационной политики для России затрудняется общей неясностью целей и ориентиров. В чем будет состоять суть завтрашней «современности», в которую предстоит начать вписываться уже сегодня? Если вам кто-то скажет, что все очевидно и не надо изобретать велосипед, — не верьте. Потому что сегодня как раз очень много неочевидно. Уж если ведущие западные политики всерьез заговорили о введении налога на международные финансовые транзакции (налог Тобина, о котором еще пару лет назад могли себе позволить публично говорить только явные маргиналы), то значит, мир резко меняется.

Конечно, понятно, что борьба развернется в том числе и вокруг сохранения наиболее эффективных институтов и механизмов индустриального общества (тех же государства, капитализма и демократии). Те народы, которые найдут способ органичным для себя образом адаптировать их к новым условиях, и будут лидерами новой волны развития. Те же, кто этого сделать не сможет, с высокой вероятностью окажутся в аутсайдерах.

Как бы то ни было, действовать все равно придется. Нерешительность обойдется дороже. Но чтобы эффективнее действовать в условиях неопределенности, придется значительное внимание уделять не только сути, но и стилю этих действий. Правильный стиль оказывается не менее важен, чем содержание. Во многом для того, чтобы показать возможное различие манеры действий, мы и разделили этот тематический номер на три блока: модернизации революционные, органичные и догоняющие. Это не традиционная классификация. Поэтому она потребует некоторых пояснений.

Для нас важен был именно характер перемен. Про революционные модернизации и так интуитивно все более или менее понятно. В чем разница между органичной модернизацией и догоняющей? Естественно, что, скажем, послевоенная модернизация и Японии, и Южной Кореи была догоняющей (они следовали американскому примеру и в американском фарватере). Но разница, на наш взгляд, в том, что в Японии роль бизнеса была выше и сам бизнес был более самостоятелен по сравнению с Кореей, где он фактически создавался и жестко патронировался правительством. Разница между модернизацией догоняющей и органичной как раз и состоит в роли государства. В сценарии органичного развития вариативность развития и общая гибкость системы выше. Тогда как в догоняющей модернизации решающая роль государства повышает вероятность ошибки в выборе «единственно правильного направления развития», а также вероятность перенапряжения сил, повышает системные риски, особенно на фазе сокращения темпов роста и выхода системы из стадии форсированного роста. Требуется государство — старший партнер, а не государство-командир.

У партнеров

    «Эксперт»
    №1 (687) 28 декабря 2009
    Модернизация
    Содержание:
    Забытые уроки прошлых успехов

    Победа неолиберального подхода к экономике отбросила назад в своем развитии целые регионы мира. Пора вспомнить, как устроен шумпетеровский капитализм повышающейся отдачи в материальном инновационном секторе, который в действительности обеспечил подъем ведущих экономик в предыдущие столетия

    Реклама