Зеркало для читателя

• Михаил Эдельштейн

В первой половине десятилетия, помнится, только и разговоров было, что о грядущем триумфе качественной беллетристики по западному образцу. Все ждали: вот, мол, наступит стабильность, оперится российский средний класс — и списки бестселлеров заполнятся десятками увлекательных отечественных романов, похуже Толстого, но получше Донцовой, умными, но незагрузными, с крепким сюжетом, умеренно затейливым стилем, с цитатами из Кастанеды и Лао-цзы. Как ликовали читатели и критики, когда появился Акунин — пророк чаемого преображения русской литературы!..

Радио есть, а счастья нет…

…как говаривал Ильф. Сформировался стабильный покупатель качественного чтива. Однако из всех ожиданий сбылось только импортзамещение — переводную литературу покупают и обсуждают теперь заметно меньше. Зато с отечественными прозаиками есть проблемы. За мало-мальски перспективных на издательском рынке идет настоящий бой. Литпремии множатся, их денежное наполнение увеличивается. Молодые писатели уже в колыбели заласканы до совершенного неприличия. Любой грамотно написанный текст немедленно объявляется шедевром, любой автор, не лишенный элементарных способностей, — потенциальным нобелиатом (феномен прилепинского «Саньки» — самое очевидное, но далеко не единственное тому доказательство).

Заметно подуставший и исписавшийся Акунин по-прежнему скучает в своей нише в гордом одиночестве. Лучшая иллюстрация тому — забавы пиарщиков, полушепотом объявляющих всякую литературную мистификацию делом акунинских рук. Три года назад прием был опробован на романе Анатолия Брусникина «Девятный Спас», в прошлом году подобным образом раскручивали Анну Борисову. При этом всякий раз авторский псевдоним должен образовывать инициалы А. Б., чтобы при чтении справа налево выходило Б. А. Будь у Акунина хоть какие-то конкуренты, копирайтерам было бы много легче, но, увы, приходится работать с тем, что есть.

В каждой из прочих значимых ниш есть свой Акунин. Так, за духовность отвечает Улицкая, за исповедальность — Гришковец, за социальность и скупую мужскую слезу — уже упомянутый Прилепин, за антиутопию — Глуховский. То есть все ниши заполнены — и заполнены зачастую авторами, которые при более серьезной конкуренции и внятной экспертной системе, возможно, до нынешних высот добрались бы едва ли, — а вокруг все пусто. То же, кстати, происходит и «этажом выше», где весь минувший сезон царил Леонид Юзефович. «Журавли и карлики» действительно хороший роман, но, появись он в ситуации более жесткого литературного соревнования, вызвал бы такой резонанс? Книг выходит все больше, но литературное пространство настолько разрежено, критерии оценки настолько смещены, а рецензентов и премий так много, что всякий качественный мейнстримный текст практически неизбежно становится объектом обсуждений и награждений на несколько месяцев, если не лет.

Место вакантно

При этом есть ниши, которые остаются не просто вакантными, но словно бы несуществующими. Ключевые для западной литературной системы жанры, основа того самого качественного мейнстрима, на русской почве либо не прижились вовсе, либо трансформировались до неузнаваемости. Что общего, например, у трилогии Михаила Барщевского с ее прототипом — американским «адвокатским» романом? Там — хитросплетения запутанных судебных дел, здесь — минимум юридических деталей, зато максимум борьбы персонажей с подсиживающими их коллегами. Политическая сатира в духе Сью Таунсенд или Ларри Бейнхарта в российской литературе отсутствует вовсе — и едва ли причиной тому исключительно цензурные препоны. «Производственный» роман оказался настолько надежно скомпрометирован соцреалистическим прошлым, что никаких попыток развернуть его в сторону Хейли так и не было предпринято. Нет ни малейшего намека на грядущее появление русских «Форсайтов» — семейные саги отечественного разлива сомнительны даже по нашим непритязательным меркам, да к тому же имеют в анамнезе либо «Вечный зов», либо «Санта-Барбару», либо то и другое одновременно. Особенно досадно отсутствие сколько-нибудь грамотной работы с этникой — ни тебе Варгаса Льосы, ни даже Мураками (Алексей Иванов все же другим занят, да и опять же он один такой, вокруг никого).

Перечень можно продолжить, но для констатации уже достаточно: качественной беллетристики по-прежнему мало, а между высоколобой словесностью и массовым чтивом по-прежнему зияет пропасть. Количество так и не перешло хотя бы в минимальное качество. Книг с этикеткой «Читать модно» гораздо больше, чем тех, что могли бы выйти с лейблом «Читать не стыдно». Единственное реальное достижение российского мейнстрима — это Пелевин, который в своей нише фельетонного описателя действительности с философскими претензиями действительно лучше западных аналогов. Но сама по себе ситуация, когда талантливый фельетонист воспринимается читателем как религиозный учитель, — более чем очевидный сигнал общего неблагополучия системы.

Индульгенция для молодых

Однако если пять-десять лет назад скудость мейнстрима была постоянным предметом дискуссий, то теперь об этом мало кто вспоминает. Изменилась не литература — изменилось отношение общества к ней. Прежнюю цель бросили на полдороге и забыли. В массовом сознании ожидание качественной беллетристики оказалось вытеснено прямо противоположным трендом — от литературы вдруг принялись в обязательном порядке требовать описания современности, осмысления опыта перестроечной и постперестроечной России. И литература на вызов откликнулась — за последние годы вышли десятки социальных романов о девяностых и нулевых (есть даже один удачный — «Списанные» Дмитрия Быкова).

Само по себе преобладание социального элемента — это не хорошо и не плохо. Уровень литературы вообще зависит не от описываемой действительности, а от работы с ней автора. Проблема в другом: «новая социальность» оказалась воспринята большинством писателей, особенно молодых, как индульгенция, позволяющая вовсе не думать о стиле, языке, композиции, вообще о литературном оформлении материала. Оттого так сомнительны в этих книгах все попытки «художественности». Когда лидером поколения объявляется прозаик, у которого героиня ходит «с лицом ярким и обнаженным, как открытый перелом», не говорит ли это прежде всего об элиминировании категории вкуса, а уже потом о «революционности», «левом радикализме» и всем прочем из этого набора? Не честнее ли в такой ситуации не выдавать репортаж за роман, не пытаться раскрасить его метафорами, как поступает, скажем, Андрей Рубанов, автор нашумевшей несколько лет назад тюремной исповеди «Сажайте, и вырастет».

В условиях колоссально возросшего книжного потока основная проблема писателя не в том, чтобы сочинить и рассказать еще одну историю еще одного человека и получить в результате еще один рассказ или роман, а в том, как эту историю обосновать, как ее ввести, если угодно — как ее оправдать. Никакой, сколь угодно страшный и «эксклюзивный», жизненный опыт напрямую в художественное произведение не конвертируется, для него надо найти долженствующую форму.

Игра в поддавки

Однако это слишком сложно, рискованно и к тому же предполагает некую постепенность, путь, развитие. Куда как проще нажать на кнопочку «актуальность» и получить все и сразу. Тупиковость такого выбора очевидна — литература существует не для того и не о том. Но читатель сегодня смотрит на belle lettre как на разновидность обличительной публицистики — и литература ему в этом потакает, сервируя к столу «свинцовые мерзости жизни» в ассортименте. И дело здесь не столько в реальности — она очень разная, но описывают ее в новом русском социальном романе, как правило, с наименее приглядной стороны, — сколько в постановке задачи.

Вся эта игра в поддавки вредна не только для писателя — еще опаснее она для читателя. Он смотрится в книгу как в зеркало и радуется, когда видит в ней свое отражение (отсюда сверхпопулярность прозы Гришковца — предельного выразителя этой тенденции). Но желание непременно увидеть себя в литературном зеркале — признак эстетической беспомощности. Вернее, так: эстетическая беспомощность — это когда человек может узнать себя только на фотографии и не способен распознать свои черты во внешне несхожем. Первое, конечно, проще, зато второе полезнее — не только эстетически, но и человечески. Литература расширяет границы индивидуального опыта, индивидуальной восприимчивости — за счет опыта чужого. Когда адепты «новой социальности» сводят задачу литературы к примитивному копированию — они вредят в первую очередь читателю, остающемуся при своем наивном реализме и без приращения смыслов. Собственно, одна из основных претензий читателей и критиков к переводной литературе (да и к отечественной прозе девяностых) состояла именно в этом — «не про нас написано». Теперь социальный заказ реализован — все пишут «про нас». Лучше уж читать переводные книги или исторические романы — по крайней мере, тогда волей-неволей приходится отождествляться с «чужими».

При всем том новый русский социальный роман — явление закономерное и небесполезное. Понятно, откуда взялся лозунг «Социальность или смерть!» — он стал реакцией на анемичность «букеровской» прозы, на щенячье эстетство неодекадентов, на забавы концептуалистов во главе с Сорокиным и Приговым, на представление о писателе как о массовике-затейнике, развлекающем средний класс. Свою первичную функцию социальный роман выполнил: литература повернулась к человеку. Осталось перенести логическое ударение со слова «социальный» на слово «роман».

• Книги
• Русский фарс-гиньоль
• Обманчивый рай