Старый мир умер. Да здравствует новый мир!

• Наталия Курчатова

По уму «Дорогу» Маккарти следует анализировать не литобозревателю и не критику, даже литературовед здесь будет не вполне уместен. Задача эта скорее для культуролога, так как феномен романа, как и феномен его успеха, проходит в большей степени по министерству мифа и его отклика в человеческом сознании, нежели по ведомству стиля, отделу композиции, лаборатории типических или, напротив, выламывающихся из ряда вон героев. Весь проект, который потянула за собой последняя вещь замечательного американского ворчуна, обладает превосходной культурной гомогенностью, одно цепляется за другое, и на выходе мы получаем «лучший роман десятилетия», Пулитцеровскую премию и кино с Шарлиз Терон, Арагорном-Мортенсеном и музыкой Ника Кейва.

Тем, кто уже ознакомился с книгой, вряд ли покажется странным утверждение, что с литературной точки зрения «Дорога» не является: а) инновационной в смысле писательской техники; б) оригинальной по части идей, ситуаций, сюжета; в) выдающейся по композиции; г) открывающей новые человеческие типы или обозначающей общественные тенденции; д) описывающей принципиально новые явления. Этих «не» очень много; но штука в том, что они компенсируются крепко засевшими в сознании и подсознании архетипами, фобиями, верованиями и упованиями. Словом, это роман не открывающий, а подводящий итог.

И в том, что лучшим романом первого десятилетия XXI века стал роман по результатам века XX, есть определенная логика. Как и в том, что написан он почтенного возраста американским консерватором, гражданином страны, совершившей в предыдущем столетии грандиозный рывок из новой государственности в мировую империю и умудрившейся остаться наблюдателем самых грандиозных экспериментов и масштабных трагедий эпохи. У Маккарти, американца с одной стороны и писателя с другой, человека своей земли и культуры и одновременно резонатора чужих горестей и всеобщих бед, сочетается национальное представление об апокалипсисе с его реальными проявлениями в других географических координатах. Он помещает Америку в ситуацию после мировой войны, сознательно стирая приметы ядерного fallout, хотя они все равно навязчивы: наследие времен холодной войны, когда в СССР строили коллективные бомбоубежища, а фермеры Оклахомы копали индивидуальные с запасом еды, воды и лекарств. К слову, интересно было бы представить историю XX века как историю убежищ, которые либо не понадобились, либо же ими не успели воспользоваться…

На эту мифологему массового сознания писатель транслирует все, что произошло с человечеством совсем недавно: тотальное уничтожение людей и природы, голод, бездомность, нравственную деградацию.

По Маккарти, новейшая история выявила крайне слабый иммунитет человека как вида к любому злодейству. Вышло, что ни система религиозной морали, ни образование, наука и просвещение не гарантируют даже не от Зверя, но и от того, кто хуже Зверя. И это парадоксальным и чудовищным образом обещает жизнестойкость популяции: умерли звери, птицы, рыбы, засохли растения, сам Бог умер, но по просторам разоренной страны маршируют банды головорезов, а в плантаторских усадьбах схоронились людоедские шайки. По дороге, толкая тележку из разграбленного супермаркета, идут Отец и Сын, повторяя, что они — «хорошие люди».

Собственно, на этом можно было бы и закончить, потому что здесь уже начинается территория мифа, на которую мы не собирались ступать. Но есть чрезвычайно интересный для толкования финальный эпизод (поскольку «Дорога» написана на языке мифа, то и воспринимать этот язык нужно так — не читать, а скорее толковать). В финале Отец (имеющий у Маккарти некоторые черты ветхозаветного Отца) умирает, а Сын встречает общину, где есть «маленький мальчик и маленькая девочка», которых члены общины не съели и есть не собираются. Таким образом, почти по Ницше, старый Бог умирает, а старый мир подходит к концу. И вот, наверное, чем Маккарти взял всю камарилью литературоведов, критиков, функционеров и прочих белых западных засранцев, которые, как люди культуры, не могут не ощущать вины и некоторой обескураженности за людоедство просвещенного XX века с христианской цивилизацией вкупе и потому, от греха подальше, уповают на индусов и марокканцев… Взял обещанием Нового мира, готовностью европейского человека все испепелить, разбиться в покаянии, а затем попытаться начать сначала. Готовностью снова и снова становиться неофитом. Которая, по сути, и есть движущая сила и надежда на лучшее.

«…Когда-то в горной речке водилась форель. Было видно, как рыбы стоят в янтарной воде, а течение медленно покачивает их плавники с дрожащими белыми каемками. Рыбины оставляли на руках запах тины. Гладкие, мускулистые, напряженные. На спинах — замысловатые узоры. Карты зарождающегося мира. Карты и запутанные лабиринты. То, что назад не вернуть. И никогда уже не исправить. В глубоких впадинах, где прятались рыбы, все дышало древностью и тайной. А человечество еще только делало свои первые шаги…»

То, что сделано, никогда не исправить, убежден Маккарти. Как тут не поверить — человеку за восемьдесят, он знает, о чем толкует. Но он же говорит нам и про первый шаг. А в интервью Опре Уинфри заявляет: «Жизнь хороша, черт возьми, даже когда кажется, что все плохо. Надо больше ценить то, что есть. Надо уметь быть благодарными. Не знаю, кого благодарить, но надо говорить спасибо за то, что имеешь».

• Книги
• Русский фарс-гиньоль
• Обманчивый рай