Драма жить1

• Тамара Дондурей

Приз за режиссуру достался игровому радикальному дебюту известного документалиста Сергея Лозницы «Счастье мое» (фильм был участником основного конкурса в Каннах), а Гран-при получила философская притча Светланы Проскуриной «Перемирие», в которой молодой герой совершает парадоксальное путешествие по современной российской провинции, в город, адреса которого на карте нет. Фаворит жюри Светлана Проскурина в интервью журналу «Эксперт» дает свою интерпретацию названия собственного фильма, вопроса самоидентификации героя и магии затерянного пространства.

— Светлана, одна из очевидных тенденций нынешнего конкурса — парадоксальность названий большинства фильмов, в лучшем случае косвенно связанных собственно с содержанием, сюжетами. В «Перемирии» тоже заложена некая загадка. Перемирие у вас не просто пауза между конфликтами персонажей, но метафора поиска иного мира, попытка обрести равновесие в гротескном постсоветском пространстве. Какой из смыслов названия для вас принципиален?

— Да, в названии «Перемирие» заложено сразу несколько смыслов. Это важное обстоятельство. Я смею надеяться, что в картине я дала зрителям возможность свободного дыхания, пространство для интерпретаций, фантазий, собственных ощущений сюжета. Во-первых, это слово звучит в эпизоде перед сценой в теплице. Главный герой, которого играет замечательный актер Иван Добронравов, говорит приглянувшейся ему девушке: «Сейчас перемирие, никто не будет драться». А она отвечает, что уже воскресенье и перемирие между разными районами, назначенное только для банного субботнего дня, завершилось. Во-вторых, самый драгоценный и интересный для меня смысл — это перемирие как избыток мира внутри каждого человека. Мне кажется, что у нас сейчас так много возможностей: уехать путешествовать, работать, любить, знакомиться, общаться по интернету... Мир бесконечен и кажется доступным. Как-то Иосифу Бродскому предложили после стамбульской литературной конференции отправиться в Аргентину. Он отказался, хотя никогда там не бывал. Любопытство не перевесило желания осмыслить уже увиденное, так что никакого дополнительного значения в этой поездке для него не было. Избыток информации чрезвычайно опасная вещь. Может быть, нам уже давно пора путешествовать внутрь себя. Вглубь, а не вдаль. «В Москву, в Москву!» — роптали чеховские сестры. Но ведь мы в любой город привозим только себя. Важно все-таки именно с собой попробовать разобраться.

— В фильме есть ощущение какой-то скрытой угрозы, опасности, которое подтачивает мир ваших героев изнутри. Каждую секунду с ними может случиться что-то непоправимое. И другие конкурсные ленты этот процесс так или иначе затронули. Чувство тревоги, иногда внятной, иногда затаенной, связано не только с социальными настроениями, но с экзистенциальными вопросами…

— Да, мне кажется, сейчас часто ощущаешь беспокойство от внезапно возникшего рядом с тобой человека. Если, например, он другой национальности, то непонятно, зачем он в твой родной город приехал. Что он с собой принес: работу ли, мир ли, агрессию? Тревожно. В России мы постоянно находимся в инстинктивном предчувствии войны. Я сейчас не говорю об Отечественной войне, Афганистане, Чечне. Но о самой ситуации, которая задает тут некий истерический фон для мужчин, для матерей. Эта проблема очень опасна, и, надеюсь, она считывается в картине. По крайней мере в названии.

— Если вернуться к теме путешествия, о которой вы говорили, то создается впечатление, что ваш герой все время куда-то движется, но это движение словно по замкнутому кругу. Его путь не исчерпывается сюжетными мотивировками. Что вам было важно в этом кружении молодого героя?

— Важно, что герой путешествует сквозь свой сюжет отважно, свободно и очень честно. Он никого не обманывает, но своими поступками оправдывает собственные намерения. Если говорит, что хочет уехать, — уезжает. Если говорит, что хочет жениться, то и правда готов это сделать. В начале фильма для меня особое значение имеет сцена с бегущими мальчиками. Именно она сразу задает энергию путешествия, отправной точки пути. Ведь любой из этих мальчиков достоин своего сюжета, отдельной картины. Чрезвычайно интересно наблюдать за формированием характера: в какой момент человек впервые сможет себя отстоять. Этот путь требует внимания и сосредоточенности. Узнавание драмы, заложенной в самой жизни, можно было бы обозначить в одном проходе героя по двору от собственного дома до дома девушки Лиды. Именно драмы, независимо от того, любим ли он, богат или беден. Чем тоньше душа сформирована, тем острее ощущается трагедия «жить». Иметь душу — несчастье, а не победа. Нам часто кажется, что в тот момент, когда человек начинает задумываться, размышлять, начинается его долгая и счастливая жизнь. Это не так. Начинается пора исключительного, одинокого ощущения своей судьбы. Мы с оператором Олегом Лукичевым кропотливо следили за тем, чтобы наш молодой герой, первоначально находящийся в пассивном состоянии, постепенно обретал ясность взгляда. И чтобы в нем крепло это стремление вытянуть из себя волю жить. Ясность существования, но и несчастье существования. Потому что счастье существования — в очень коротком миге. И его тебе никто не обещает. И может быть, мы его даже не стоим.

— Сценарий фильма был написан несколько лет назад. Несмотря на вполне просветленный финал, в нем тем не менее есть некая обреченность, не затихшая боль за героев, среду их обитания, съемки которой отсылают к нашему кино девяностых. Притчевая стилистика отчасти рассеивает это ощущение, но оно есть. Что вы изменили в драматургии, снимая фильм сейчас? И что вас сразу заинтересовало в таком сюжете?

— Помню, как после просмотра моего фильма «Лучшее время года» на фестивале в Лондоне ко мне подошел сценарист Дима Соболев и попросил почитать его работы. Я тогда только знала, что он написал «Остров», который снял Лунгин. В Москве он прислал мне кучу каких-то синопсисов, поэпизодных планов, в том числе и двенадцать разрозненных страниц «Оврага на горе». Это его дипломная работа и первый большой сценарий, который он написал на курсе изумительного сценариста Юрия Арабова. Я сразу позвонила нашему продюсеру Сабине Еремеевой и сказала, что это такой свободный текст, в нем столько самоиронии. Естественно, в процессе работы над сценарием многое изменилось. Изначально действие разворачивалось зимой. А у нас лето. В тексте была очень сильная жанровая составляющая. Чистый, открытый жанр не моя стихия, уж слишком все в нем узко и герметично. Я безумно благодарна Диме за энергию первых содержательных импульсов и за то, что он разрешил мне активно вмешиваться в драматургию. А после завершения картины подтвердил, что это кино в такой же степени его, как и мое. Лучше не скажешь. Не часто с авторами бывают такие легкие отношения. Мне важно приспособить, сделать сюжет своим, иначе я не существую, и всегда предупреждаю об этом. Например, реплики написаны для некоего абстрактного персонажа, а у нас уже есть конкретный актер, для которого их надо приспособить. Каждый раз на площадке возникают непредвиденные нюансы, подробности. Я очень довольна нашим сотрудничеством.

— Что для вас было существенно в самом пространстве истории? Мне показалось, что жестокость криминального контекста вы нивелируете не только иронией, но и просветленным, открытым финалом. Например, в одном из самых гротескных и запоминающихся эпизодов герой идет на поводу у своих знакомцев-воришек, лезет на электрическую вышку, чтобы срезать провода, которые они продают. Он теряет сознание, но не жизнь…

— Когда мы с Олегом Лукичевым начали снимать фильм, то поняли, что в нем есть еще один важный персонаж — простор, мир, среда. Не важно, архитектура ли это увядшего ампира, гора или двор. Нам нужно было найти город, в котором есть тайна прожитого сюжета. В пейзажах мы старались ухватить какой-то сакральный смысл, когда природа становится чем-то большим, чем просто природа. Бывает, ночью выйдешь на улицу, звезд много, ничего плохого не происходит, а тебе жутко, и ты даже не понимаешь, враждебен мир к тебе или ты для него как маленькое дитя, которое нужно укачать, полить дождем или обдать ветром с запахом черемухи. Мы пересмотрели сотни фотографий мексиканских, кубинских фотографов. Мы объехали кучу городов для того, чтобы немножко отстраниться и понять ракурс, воздух, глубину кадра. Чтобы найти пейзаж, в котором герой может уйти за гору, и сразу станет понятно, что он уже никогда не вернется. Потому что именно там и открывается этот новый, неведомый, но единственно увлекательный мир. Мы можем совершать поступки, действовать формально, но при этом ничего не делать для того, чтобы понять что-то про этот куст, даль, крик, поезд, который за горой звучит совсем иначе, чем в этой — очевидной — реальности. Мы потратили много сил на выбор стиля, понимание того, как будем снимать, чтобы превратить природу в «одушевленное существо». Оно нам не подвластно, но мы должны быть с ним предельно осторожны или даже церемонны. Что значит для мальчика эта несущаяся перед ним дорога? В ней вся его жизнь: ушедший отец, недолюбленность и невообразимая опасность. Секундное промедление на этом пути, и ты себя уже никогда не найдешь. Не будь высокомерным, не будь самонадеянным, будь внимательным и осторожным. Хотя бы внимательным. Как минимум. Если хотите, в некотором смысле это и автобиографический фильм. Я не отделяю себя от героя.

— Самоидентификация героев стала одним из ключевых мотивов этого «Кинотавра». «Кто я?» — не просто название фильма Клима Шипенко, но и вопрос, объединивший неформальные поиски героев как признанными авторами, так и молодыми дебютантами. Что вы думаете об этих токах, которые, совершенно очевидно, будоражат современное российское кино?

— Мне кажется, что мы, по сути, все ужасные путаники. А теперь просто настала пора в этом безумии начать себе именно такой вопрос задавать. Я не думаю, что мы можем на него ответить только в нашем узком профессиональном кругу. Это ключевой вопрос. И он актуален сегодня не только для этого фестиваля, не только для авторского кино или даже для России. Оказалось, что мы в принципе не умеем жить друг с другом, боимся задавать вопросы, боимся ответов. Мы не понимаем или не знаем заповедей и, при всей их простоте, не в состоянии им соответствовать. Убивать ведь можно не только топором, словом тоже можно. Исчезает воздух приязни, а ведь только в нем можно дышать. По-моему, художественная зона начинается только там, где все-таки есть нечто «высокое». Там, где по-настоящему есть хоть капля, хоть вздох или намек на это, там, где мы выходим за рамки комфортных представлений о себе. Если не забивать душу, то она, так или иначе, проявится. Неожиданно. Как ощущение внезапной любви, утраты или тихого разговора в сумерках. И это сделает тебя другим. Чуть-чуть.

• Новый фильм Михаэля Ханеке — главная сенсация Канн-2012
• Как и почему телевидение сводит с ума нормальных людей
• Фильмы